Всё шилось слишком белыми нитками, и это настораживало Екатерину Матвеевну, не искавшую славы, и особенно такой. В этом было что-то нарушающее основы веры и оскорбляющее великомученицу и носящую её имя Екатерину Матвеевну. Но ведь она-то здесь ни при чём, и ей не следует ходить на открытие часовни, чтобы не дать пищу молве.
Это же подтвердил и Терентий Николаевич, появившийся испить свою чару и подарить низенькую скамеечку, на которой хорошо сидеть у топящейся печки.
И забежавший в обед Артемий Гаврилович Кулёмин тоже одобрил решение Екатерины Матвеевны.
– И хорошо, что не пошли туда, – сказал он, – тем более что икона весьма и очень похожа на вашу фотографическую карточку ранней молодости. Конечно, – постарался смягчить он, – все девичьи лица имеют схожесть, и чего не надо искать, того нечего и выискивать. Но ведь могут найтись люди… И всё же кто бы что бы ни говорил, а я скажу, что и отцу-протоиерею приходится нынче кадить подумавши.
Большего он сказать не мог. Но и этого вполне хватило, чтобы впервые за всю жизнь Екатерина Матвеевна усомнилась в святости икон. Не всех, разумеется, а некоторых…
Не мудрствующие лукаво мильвенские старухи и старики, не умеющие молчать и там, где нужно бы, находили открытие Екатерининской часовни справедливым откупом за надругание треклятого попа Мишки, без обиняков назвали часовню в день её открытия Зашеинской. И ничто – ни время, ни люди не переименуют этой часовни. И даже в те годы, когда Мильва, став городом, получит новое имя и забудется старое название завода, а часовня станет будкой бюро пропусков, – всё равно старики-вахтёры будут рассказывать необычную историю о Зашеинской часовне.
Но это ещё впереди, а пока в доме Зашеиных Санчикова мать и разбитная старуха Кумыниха управлялись на кухне, дожаривали, допекали последнее и готовили большой стол.
Первым из гостей появился Иля Киршбаум. Санчик не в счёт. Он пришёл прямо из школы. Иля торжественно внёс коробку и ещё более торжественно прочитал стихи собственного сочинения:
Если стихи идут от всего сердца, и неправильное ударение украшает их. Затем Иля поднёс коробку и попросил её тут же раскрыть. В ней оказался набор штемпелей с именем, отчеством и фамилией именинницы. Это были штемпеля для пакетов с обратным адресом, штемпеля разных размеров для писем и неизвестно для чего. Штемпель для поздравлений. Круглая домовая печать. Штемпельная подушечка и флакон со штемпельной краской.
Штемпеля произвели огромное впечатление на Маврика, и они тут же были обновлены на листках тетрадей, на кромке скатерти, на обоях и на обложке восьмистраничной книжечки «Житие великомученицы Екатерины». Штемпеля будут поставлены в честь тёти Кати на руки всем, кто пожелает из гостей, и обязательно трём тёти Лариным девочкам и трём девочкам дяди Лёши.
Себя три друга уже проштемпелевали круглыми печатями на груди и «экслибрисами» на руках. Получилось очень красиво. Как у моряков.
Собаке Мальчику, обросшему с осени длинной зимней шерстью, не представлялось возможным поставить штемпель, поэтому пришлось ограничиться подмалёвыванием ему носика штемпельной краской. Однако же собака, не понимая оказанной ей чести, облизала свой нос, и от этого её розовый язык, к общему ликованию друзей, стал тёмно-фиолетовым.
Какая прелесть!
Девочки появились засветло, не по трое, а сразу вшестером. В кухне послышался визг, чмокание, поздравления. Затем они, нарядные, разрумяненные, вошли в комнату и выразили единодушное желание проштемпелеваться.
– Что за вопрос? Какой тут может быть разговор, – заявила старшая дочь тёти Лары гимназистка Алевтина. – Разве мы можем остаться непроштемпелеванными?
Она, как самая взрослая, а следовательно, и самая умная, попросила Маврика поставить ей круглую печать на коленную чашечку, что было и сделано.
– Там-то уж, под чулком, не сотрётся и не смоется, – радовался Иля, поддержанный Санчиком.
Правда, тот и другой не знали, как отнесётся к этим штемпелям своих дочерей тётя Лара и как им придётся смывать эти штемпеля горькими слезами… А пока всё хорошо. Аля затевает очень интересную игру. В этой игре Маврик превращается в «некрута». Его почему-то опоясывают полотенцем. Нахлобучивают треух. Лихо. Набекрень. Аля запевает:
И все девочки подхватывают:
И все начинают плакать и причитать:
– Сыночек ты наш ненаглядный…
– Да куда же тебя угоняют…
– Да как же мы тут без тебя…
Игра разгорается. Громко, с модуляциями рыданий в голосе старшие девочки Клаша и Аля поют:
Ещё заплачет дорогая,
С которой шёл я под венец…
