Когда же Валерий Всеволодович очень прозрачно намекнул, что тысячи листков, зовущих к правде, значат больше, чем одна, даже такая хорошая прокламация, которую ему довелось читать минувшей осенью и автора которой никогда и никто не найдёт, Мартыныч на это ответил:
– Не худо ты, Всеволодыч, в темноте видишь. До тебя и слепому далеко. – А затем сказал прямо: – Помогу, чем только могу.
И как-то заскрипел снег. К лунке, где ловил рыбу Мартыныч, подошёл человек, пожелал счастливого улова и принялся бить пешней свою лунку, затем как бы между прочим сказал:
– А я ведь тоже мастер из-подо льда окуней таскать…
Дизель понял, кто этот «мастер», и сказал:
– Коли мастер, так поучи.
Артемия Гавриловича Кулёмина знали в Мильве как «ушибленного рыбой», как человека, для которого «и семь вёрст не околица ради десятка ершей, и мороз не препона отъявленному рыбаку». Поэтому ловля рыбы на Омутихинском пруду и его появление в избушке Мартыныча ни у кого не могли вызвать подозрения.
Три вулканизационных пресса по частям были перевезены в рыболовном ящике с полозьями, куда обычно мильвенцы складывали припасы и снасти, а затем сидели на этом ящике подле лунки, пробитой во льду.
Слепой ученик оказался на редкость переимчивым и обогнал своего учителя в умении «чувствовать нажим пресса» и в способности определять по запаху начало и конец вулканизации.
Киршбаум не верил удаче. Не верил тому, что есть. Уж очень как-то несерьёзно и у всех на виду. Он искал сложностей, а они были в простоте. В хитрейшей простоте.
Невесёлой была эта зима в зашеинском доме. К ёлке готовились сдержанно. День ото дня хуже и хуже чувствовала себя бабушка Екатерина Семёновна Зашеина. Маврик подолгу просиживал возле её постели.
На последней неделе перед Рождеством, когда Терентий Николаевич привёз и поставил в снег за окном большую пушистую пихту и бабушке стало гораздо лучше, она, усадив Маврика рядом с собой на низенькой кровати, доверительно и спокойно сказала:
– Пора уж, Маврушенька, мне к дедушке собираться.
– Почему же пора, бабушка? – спросил Маврик. – Тебе ещё только семьдесят девять лет. И ты обещала пожить с нами ещё четыре года, до дедушкиных до восьмидесяти трёх годов.
– Так-то оно так, голубок, да не получается. К себе дедушка требует. Сегодня опять во сне приходил. Исхудалый такой, в неглаженой рубахе и ласковехонько так сказал: «Стосковался я, Катенька, без тебя, давай начинай подсобирываться».
– А ты что сказала ему, бабушка?
– А что я? За всю жизнь твоему дедушке поперечного слова не говаривала и тут не сказала. «Только, говорю, до весны-то уж не так долго ждать, Матвей. И Терентию, говорю, на Мёртвой горе талую землю легче копать… А меня, говорю, по тёплой поре больше народа проводит…»
– А он что, бабушка?
– А что он? Он как и ты… Что в голову войдёт – вынь да положь. Не отступится. На хорошем у нас месте старая баня стояла, а ему вступило в голову передвигать её… Я и пять перечесть не успела, а баня пошла-поехала на новое место. А зачем, спрашивается, ей на новом месте быть? Аршином дальше, аршином ближе – не всё ли равно? Характер… Или жду-пожду твоего дедушку чай пить. Самовар на столе, шаньги горячие стынут, а деда нет. Потом является. Весь в глине, в песке. «Где, спрашиваю, ты, Матвей, в каком болоте себя увозил?» А он довольный такой, радостный: «Я, Катенька, до свету встал, новый колодец начал рыть». – «Зачем, говорю, Матвей, нам новый колодец? Этот-то, говорю, чем плох?» А он мне: «Вкуснее воду ищу». И вся недолга. Что вступит в голову твоему дедушке, – повторяет старушка, – колом не выбьешь.
– Это плохо, бабушка, – сокрушается Маврик.
– Хорошо ли, плохо ли, только ты таким же расти. Пять колодцев вырыл твой дедушка, а хорошую, вкусную воду нашёл. И ты ищи её. Не останавливайся, – наставляет Екатерина Семёновна внука и гладит своей сморщенной, исхудалой рукой.
Маврик не может согласиться с требованиями дедушки, ему хочется внушить бабушке, чтоб она отложила свой уход, искренне веря, что это зависит только от неё. И он убеждает:
– Ну право же, бабушка, ну чего же хорошего сидеть с дедушкой на облачке? Насидишься ещё. Разве хуже тебе пить чай с горячими талабанками, рассказывать сказки, ходить к обедне? Тётя Катя купила двух уток, большого гуся и будет к Рождеству запекать окорок. Знаешь, какие будут вкусные корочки…
– Да как не знать, Маврушенька… Только отъела уж я их. Три зуба осталось. И главное, рубаха там у него неглаженая…
– Ну неужели же, бабушка, надо умирать ради рубахи? – не соглашается внук. – Неужели там ему некому её выгладить? Сколько там хороших знакомых, мильвенских покойников…
– Не в одной рубахе дело, Маврушенька. Рубаха что? Зовёт он. Зовёт меня…
Долго разговаривает Маврик со своей бабушкой, прося её не покидать их, потому что тогда совсем пусто будет в доме.
Говорят они серьёзно, рассудительно, будто речь идёт не о конце жизни, не об уходе навсегда, а о поездке в Пермь или в другой город и будто эту поездку можно было отменить или перенести.
Тем не менее бабушка соглашается подождать до весны. Ей значительно лучше.
