Довольный своей победой Маврик возвращается к ёлочным игрушкам, клейке цепей, золочению орехов. Завтра пихта будет внесена и установлена посредине большой комнаты. Через час она отойдёт от мороза, согреется, и её можно будет начать украшать. Три друга ждут этого завтра, которое называется сочельником. Но сочельник наступил не таким, как его представляли Маврик, Санчик, Иля. Дедушка Матвей Романович оказался настойчивее своего внука.
В сочельник вечером бабушку соборовали при стечении всей родни. Горели свечи. Соборовал отец Пётр, самый уважаемый священник в Мильве.
Бабушка сидела на кровати со свечей в руках, в длинном белом, похожем на саван платье. Она уже была готова отойти.
После соборования остались только свои да Марфенька-дурочка. Все тихо расселись в большой комнате, где у стенки стояла новая крашеная крестовина для ёлки.
– Ну вот, – сказала Екатерина Семёновна, – посидим перед дорогой. С сухими глазами простимся. Слушайся папочку, – обратилась она к Маврику, – слушайся, как родного отца. А вы, Герасим Петрович, – перевела она взгляд на Непрелова, – не отличайте детей. Не дайте моим и дедовским косточкам почернеть против вас.
Герасим Петрович наклонил голову и тихо пообещал:
– Не дам, Екатерина Семёновна. Обещаю при всех.
– Ну и бог благословит тебя за это, Герасим Петрович. А ты, Катенька, – обратилась Екатерина Семёновна к дочери, – за дом не держись. Зачем он тебе одной? Стены – не память. Брёвна, они есть брёвна. Дерево. Но и кому нипопадя тоже не продавай. Чтобы мне ли, Матвею ли Романовичу в день своего ангела не совестно было в этом дому побывать.
– Ну зачем ты об этом, мамочка? – остановила старушку Екатерина Матвеевна.
– Обо всём надо не забыть. Вон уже сколько часов, – кивнула в угол, откуда послышался бой часов. – Долю выделишь Мавруше на учение, как было сказано его дедушкой. И зачем только кудри ему состригли, – сказала она, привлекая к себе стриженую голову внука. – Не ссорьтесь, дочери, без меня. А дорогого поминального обеда не надо затевать. А водочки-то купи. Без неё какие поминки. Да ведь и Рождество… Люба, глянь в окно, зажглась ли первая сочельничья звезда.
– Много звёзд, мамочка, – ответила Любовь Матвеевна. – Яркие звёзды.
– Значит, родился уж, – кротко улыбаясь, сказала старушка. – Дождалась. Открой, Катя, миску со святой водой. И положи меня на кровать. Не ссорьтесь тут без меня! – ещё раз попросила Екатерина Семёновна, обращаясь ко всем, и махнула на прощание слабеющей рукой.
Как никогда, горько Екатерина Матвеевна осознавала своё женское одиночество, и почему-то сейчас она подумала об Иване Макаровиче Бархатове. И ей стало стыдно. Как могла она в такую минуту думать о нём?
Неторопливая смерть кротко смежила покорные старые веки Екатерины Семёновны. Дочери, чтобы не омрачить тихого ухода матери, сдерживали рыдания. Плач начался тотчас, как Марфенька-дурочка сказала, указывая на миску с водой, стоящую на столе:
– Глядите, глядите, кунается в воде её душенька…
Маврик этого не видел и не мог видеть, потому что он был простой, обыкновенный, а не блаженный. Марфенька же видела, как душа Екатерины Семёновны, трижды окунувшись в святой воде миски и этим смыв с себя всё земное, подлетела к портрету Матвея Романовича и коснулась его лица, после чего Матвей Романович улыбнулся душе. Этого Маврик тоже не мог видеть по той же причине. Но что это было именно так, мальчик не сомневался.
В эту зиму не было ёлки у Маврика. А та, что привёз Терентий Николаевич, пошла на похоронную хвою. Обрубленные сучья были разбросаны вместе с другими, привезёнными из леса от зашеинского дома до кладбищенских ворот.
Траур по бабушке не позволил Маврику побывать и на других ёлках. Ему не запрещали этого, но ему было понятно и так, что в этом году неприлично скакать и петь по крайней мере сорок дней после смерти бабушки, которые он проживёт у тёти Кати.
Тётя Катя очень часто плакала по бабушке, и Маврику приходилось каждый раз утешать её:
– Неужели ты, тётя Катя, не понимаешь, что ей там будет лучше с дедушкой? О чём же ты?
– Лучше-то лучше, – соглашалась тётя Катя, – но дома тоже неплохо было мамочке.
Это настораживало мальчика. В бога, в загробную жизнь он верил твёрдо и непреложно.
Тягостно тянулись сорок дней большого траура, но не успели они кончиться, как пришло извести о смерти бабушки Толлиной. Начался второй траур, хотя и не такой строгий.
Хоронить её никто не поехал. Письмо из богадельни пришло после того, как она была похоронена. Да и кто мог поехать? У мамы на руках маленькая Ириша, у тёти Кати своё горе. Да и зимой из отрезанной Мильвы не так-то просто, а главное – недёшево было поехать в Пермь.
В письме сообщалось, что оставшееся имущество после Пелагеи Ефимовны Толлиной передано монастырю, взявшему на себя расходы по похоронам. А о том, что в бабушкиной подушке были зашиты для Маврика деньги и эти деньги выпорола из подушки старуха Шептаева, кровать у которой была напротив бабушкиной, – об этом никто не знал.
