По бабушке Толлиной тоже было заказано сорокадневное моление. Бабушка ведь. Хоть и строгая, но мать Маврикова отца.
Траурная была эта зима. Снег и тот лежал какой-то чёрный. Говорят, что переменился ветер и дул из Замильвья, от этого садилось много сажи из заводских труб.
Была этой зимой ещё одна смерть. Умер Иван Иванович Дудаков. Маврику тоже пришлось быть на его похоронах, потому что Иван Иванович всегда угощал Маврика конфетами «Снежок». Отчим и мать Маврика также любили Ивана Ивановича и плакали у его гроба. Но в этих слезах, кроме горя, было что-то другое… А что, Маврик не хотел догадываться. Нельзя сказать, что ему было стыдно за мать, но как-то всё-таки было неудобно, когда сразу же после похорон пришла телеграмма от хозяина фирмы «Пиво и воды». Болдырев сожалел о смерти честнейшего человека Ивана Ивановича Дудакова и в этой же телеграмме назначил, согласно воле покойного, на его место господина Непрелова. Жена Ивана Ивановича, как ни просили её Мавриковы папа и мама, не хотела оставаться в старой квартире и сразу же после похорон начала продавать вещи, которые ей были не нужны. За некоторые вещи, например за буфет, за диван и за столы, она назначила дорого, и Любовь Матвеевна попросила убавить цену
– Зато, Любочка, – убеждала её овдовевшая Дудакова, – всё это в рассрочку на год, а то и на два. Торопить не буду.
Маврику эта торговля тоже не понравилась. Ещё вчера она рыдала на кладбище, а сегодня не забывает спросить два рубля за портрет царя в золотой раме.
– Как он тут хорош! – говорит она, любуясь царём. – И ни за что бы не рассталась с ним. Но куда он, такой большой, в моей маленькой квартирке?
Герасиму Петровичу тоже не нужен портрет, но как он может сказать, что ему не нужен царь.
– Если бы за рубль, – говорит он. – Предстоят такие расходы… У нас ведь нет и посуды.
– Хорошо, – торгуется Дудакова, – пусть будет не по-вашему и не по-моему. Полтора рубля.
Герасим Петрович со вздохом соглашается. Царь остаётся. Он будет висеть тут целых шесть лет. Полтора рубля – это деньги. Правда, рама хорошая, но как можно в эту раму вставить другой портрет или другую картину взамен царя?
Дудакова через день освободила квартиру. Пришли Васильевна-Кумыниха, Санчикова мать и вымыли комнаты горячей водой с карболовой кислотой, чтобы не пахло покойным Иваном Ивановичем и ладаном. Запах карболовой кислоты убивает все запахи.
Длинная и узкая, как пенал, квартира стала квартирой нового доверенного Герасима Петровича Непрелова. Маврик там тоже получил хороший уголок с письменным столиком и полкой для книг. В квартире тепло и светло, но квартира чужая. Кухня в доме у тёти Кати и та ближе, роднее, дороже.
Герасим Петрович, став доверенным, не мог ходить в форменной судейской тужурке, хотя к ней теперь и были пришиты другие пуговицы, но всё равно. Теперь он не конторщик. Он будет получать семьдесят пять рублей в месяц при готовой квартире, при готовых дровах и освещении за счёт фирмы, да ещё особо по копейке с каждого проданного ведра пива и по три копейки с каждого ведра игристых фруктовых вод. Воды идут плохо. Их пьют только благородные и попы. А остальные предпочитают пиво. Вода – это газ, и ничего больше. А пиво – это и сытость. Оно хлебное.
Герасим Петрович теперь вполне может одеться в кредит у Куропаткина. Будет чем заплатить. И они с мамой идут накупать одежды, а ту, что нет в магазине, например длинный сюртук для визитов и для общественного собрания, можно заказать. Куропаткин шьёт даже рясы, подрясники и форменное платье. У него пять швейных мастерских. Заказывай всё, что хочешь, если ты кредитоспособный заказчик.
У Непреловых началась хорошая, счастливая пора жизни. Можно было бы объявить «среды» или «четверги», когда будут приходить гости, но год траурный. Придётся повременить, хотя тётя Катя и говорит:
– Пожалуйста, Герасим Петрович, пожалуйста. Вы теперь лицо коммерческое, а мамочка вам не родная мать, и вас никто не осудит.
Но Герасим Петрович человек учтивый и осторожный, ему не хотелось быть в чём-нибудь неприятным Екатерине Матвеевне – безупречной во всех отношениях, разумеется, кроме воспитания Маврика, которого она любит непростительно и пагубно – «чересчур».
Валерий Всеволодович Тихомиров был выслан из Петербурга в Мильву на срок, определённый ничего не определяющими словами «впредь до выяснения».
«Выяснения» показали, что находящийся под гласным надзором Тихомиров ведёт себя безупречно. Донесения мильвенского пристава Вишневецкого подтверждались надёжнейшими сообщениями двух тайных агентов, о существовании и работе которых в Мильве не знал пристав, так как они были подчинены непосредственно губернскому жандармскому управлению и проверяли деятельность даже самого господина Вишневецкого.
