– Ежели позволите? – обратился к Ивану Макаровичу старичок с перевязанной щекой. – В складчинку составить компанию. Одному-то дорого.
Бархатов решил идти пешком. Если кто-то следит за ним, то он тоже будет вынужден идти пешком и этим обнаружит себя. Пешему можно свернуть, остановиться, сделать крюк по лесу, по берегу речки и затеряться.
– Да зачем же в такое утро ехать на лошади? Тут же рукой подать.
– Совершенно справедливо, ваше степенство, – поддержал Бархатова подвыпивший пообносившийся полицейский. – И пообдует на горе. А если не пообдует, можно добавить. При мне сороковочка. Р-раз – и с добрым утром. Пошли, – предложил он. – За мной как за каменной стеной.
– Да уж с вами беспокоиться нечего, – отозвался, улыбаясь, Бархатов. – Не ограбят.
– Пила, окаянная, тяжела, – пожаловался пильщик, – а то бы я тоже пешочком.
– А у меня багаж лёгкий, – опять заговорил старичок с перевязанной щекой. – Пожалуй, и я пешком. А полтинник внучаткам на пряники. Мне ведь ещё за Мильву вёрст двадцать пять.
Теперь Бархатову хотелось знать, кто из них идёт впервые в Мильву, и он спросил:
– А кто будет проводником? Кому известна дорога?
– Я, – откликнулся студент. – Знаю кратчайшее направление.
– Вы здешний? – спросил Бархатов студента.
– Почти, – ответил студент. – Я бывал здесь не один раз на каникулах. И теперь возвращаюсь сюда, как в родные палестины.
– Ясно, – сказал Бархатов. – Тогда ведите короткой тропой.
Багаж давно не брившегося студента состоял из одного заплечного мешка и связки книг.
– Тронулись, господа! – скомандовал он и принялся объяснять, как гид: – Сейчас нам предстоит одолеть пять или шесть петель чудесной горной дороги, которая вознаградит нас изумительным ландшафтом. С этого крутого берега мы увидим неоглядные камские просторы… Вон видите, – указал студент на чёрную палочку, торчащую на кромке высокого глинистого берега, – долгоногий монах уже наслаждается зрелищем.
Бархатов шёл последним, оценивая каждого из приставших к нему спутников. Всякий преследуемый в каждом встречном и тем более следующем за ним видит преследователя.
Кто же из них следит за ним?
Может быть, словоохотливый студент с полинявшими от времени петлицами тужурки? Таких подсылают. Но студент приехал ночью на другом пароходе, проспав до рассвета на пристани. Его, пожалуй, нужно исключить
А полицейский? Едва ли. Слишком уж откровенный приём слежки. А впрочем, бывает и так.
Мог им быть и странный пильщик, отправившийся на поиски работы без напарника. Это ненормально. Однако пильщику можно бы и не сокрушаться, найдёт ли он второго, а сказать мимоходом, что второй его ожидает в Мильве.
И тем не менее пильщика тоже нельзя исключить из подозреваемых. Не следует исключать из поля зрения и старичка, похожего на заштатного архивариуса.
Пока поднимались в гору, все молчали. Поднявшись же, заговорили.
– А я, – объявил пильщик, – сразу же на базар. Сегодня пятница. К обеду на площади будет черным-черно. Понаедут из дальних деревень. А в субботу ещё того гуще. Была бы пила, а к пиле руки найдутся.
– Это уж так точно, – сказал полицейский. – А я к сыну. Не ждёт. А внук ждёт. Семь лет мальчику. И такой, такой, я вам скажу, отчаянный мальчугашечка… одним словом, арестант-забастовщик, золотая рота… А из себя ангелок. В дочь.
– Любите внука? – спросил Бархатов.
– А кто их не любит, ваше степенство! Агнцы же они. Агнцы господни, – сказал полицейский и перекрестился на монаха, стоящего поодаль на кромке берега. – Теперь-то уж я по чистой в отставку вышел. Сколько лет отбарабанил, ваше степенство. Нелегка была моя служба в полиции, ох нелегка. Пристав, бывало, чаи-ликёры распивает, а ты мёрзни, дежурь, карауль… А разве их укараулишь всех, когда неизвестно, что в голове у родной дочери. Хоть бы и вас, ваше степенство, взять. Как я могу знать, что там делается, – полицейский ткнул пальцем в свою грудь, – когда я сам за себя ручаться не могу?
– И давно вы так? – спросил с сочувственной иронией студент, предлагая всем и полицейскому тоненькие, собственной набивки папиросы.
– Недавно, господин студент, – ответил, закуривая, полицейский. – После угона брата.
– А куда его угнали? – снова спросил студент.
– Туда, – ответил полицейский, указывая на солнце, поднявшееся над лесом.
– А кто был ваш брат? – спросил Иван Макарович.
– Хороший человек. В Лысьве литейщиком работал.
– Бывает, – послышался болезненный голос старичка. – Всякое бывает. Нынче никого не милуют.
Наступило неловкое молчание. Бархатову стало жаль полицейского, у которого вдруг навернулась слеза. «Бывает, всякое бывает», – повторилось в голове Ивана Макаровича.
– И вас за это отставили?
– Да нет, – сказал полицейский. – Годы вышли. Кому нужен старый пёс? Поживу сколько-то у дочери, а потом, может быть, и… – Он посмотрел снова на монаха и неопределённо сказал: – Махну куда глаза глядят. Может, в тихую обитель, грехи замаливать.
– М-да, худо быть в больших годах, – прошамкал старичок и обратился к студенту: – А вы к кому изволите в Мильву?
– К Тихомирову. Слыхали такую фамилию?
