Маврик вбежал в большую комнату и увидел сидящего за столом мужчину в тёмном пиджаке с коротко стриженной русой бородкой и остановился, не узнав своего пермского друга сапожника Ивана Макаровича.
Но когда он улыбнулся, Маврик взвизгнул и бросился к Бархатову.
– Как вы здесь очутились, Иван Макарович?
– Соскучился по тебе. Ты же приглашал…
– Нет, я серьёзно…
– И я серьёзно. Ты вырос, бараша. Ну, рассказывай, как живёшь? – спросил Иван Макарович, усадив Маврика к себе на колени. – Кое-что о тебе я уже слышал и даже читал в «Губернских ведомостях». Молодец. И не могло быть иначе. Я же знал, с кем вожу дружбу.
Пока так говорил Бархатов, лаская мальчика, Екатерина Матвеевна думала о Герасиме Петровиче, и опять невольно сравнивала его с этим чужим человеком, которому доставляет неподдельную радость встреча с её племянником.
А Маврик думал, как было бы хорошо, если бы Иван Макарович поселился в тёти Катином доме. Сначала бы так просто… А потом бы тётя Катя узнала, какой он хороший, как ему скучно жить одному, и, может быть, согласилась стать его женой?.. А уж он-то захочет. Маврику стоит только попросить его, и он захочет.
А почему бы им не стать мужем и женой? Ведь его второй папа, Герасим Петрович, ничуть не лучше Ивана Макаровича и женился на такой красивой его маме. И дом бы тогда не надо продавать. Зачем же продавать дом, когда в нём есть мужчина? Иван Макарович открыл бы в нижнем этаже хорошую сапожную мастерскую. Вскопал бы заброшенный огород. Купили бы курицу с цыплятами. Цыплятки бы выросли и стали бы большими курицами. Можно бы и лошадь купить. Небольшую такую лошадку. Хотя и не пони, но не такую дурацкую махину, как Воронко у папы. На него и не сядешь. А когда бы Маврик подрос, то сказал бы маме, что он хочет жить с тётей Катей. И мама с папой посопротивлялись бы, посопротивлялись день или два, а потом бы сказали, что, если так лучше для Маврика, они согласны. Тогда бы и у них была своя семья. И у Маврика с тётей Катей и с Иваном Макаровичем была бы своя семья.
Иван Макарович Бархатов думал примерно так же, как и Маврик. Здесь всё наводило его на мысли о тихом счастье. И пустующий дом, и глаза Екатерины Матвеевны, теплящиеся кротким зеленоватым светом, излучающие этот свет помимо её воли, – ведь и цветок расточает аромат, потому что природой дано ему пахнуть и этим заставлять замечать себя.
Это внимание к нему Екатерина Матвеевна объясняет себе как заслуженную плату за добрые чувства к Маврику, а сама разглядывает его тонкий прямой нос, сломанные, как у её отца, как у Маврика, брови, умеренно светлую, умеренно тёмную бородку. Он не выше, но и не ниже её ростом. Курит умеренно. Башмаки чистые. Не блестят, как у заводских щёголей, но и без пыли. Речь плавная. Слов много. Начитан. Мог бы, наверно, занимать место ничуть не худшее, чем Герасим Петрович. И так рано потерял жену! Хочется помочь ему. И если он устроится в Мильве, то она непременно познакомит его с молодой вдовой Фанечкой Красильниковой. И как знать, может быть, она понравится ему. А уж он-то ей – без всякого сомнения. И она с удовольствием станет его женой.
Иван Макарович не спускает со своих коленей Маврика, и он не чувствует себя маленьким, которого гладят как ребёнка, а, наоборот, считает, что на коленях сидеть удобнее, чем рядом, хочет ласки сильных мужских рук, и ему даже приятно молчать. Не всё же скажешь. И не всё нужно говорить.
Белая скатерть. Румяные пирожки. Чай со сливками. Безукоризненная чистота. Чистота во всём. Чистота стен, протёртых стёкол окон, блестящего пола. Чистота её голоса, глаз, слов и мыслей. Главное, мыслей. Разве и не в этом счастье человека? Она же ничего-ничегошеньки не знает. Иван Макарович мог бы явиться в Мильвенский завод и назваться слесарем-лекальщиком, механиком по дизелям, а затем показать, что может он делать. И она гордилась бы им. Но зачем думать об этом Ивану Макаровичу, когда в любой день его могут арестовать, а затем отправить по той же дорожке в каторжные края, в кандальные места, где он уже был дважды.
Ещё два дня тому назад, перед отъездом в Мильву, всё казалось благополучно, а вчера, в Перми, на пристани, Иван Макарович почувствовал за своей спиной чужие глаза.
Молодой и подающий надежды следователь жандармского управления Саженцев, опередив Бархатова и появившись у пристава Вишневецкого, сказал, что теперь он сам будет вести наблюдение за тихомировским домом, а для этой цели просил немедленно поселить его в доме купца Куропаткина, в одной из комнат второго этажа, из окон которой виден тихомировский дом.
Купец Куропаткин не стал спрашивать, «зачем и для чего» в его дом пришёл неизвестный, ответил Вишневецкому любезным согласием и предоставил свой кабинет с телефоном. В соседних дворах тоже были «глаза», которые могли заметить всякого, перелезшего через тихомировский забор.
