По булыжной мостовой громыхали ломовые телеги, проносились извозчичьи лошади, развозя всё тех же прапорщиков, катили за собой и перед собой лёгкие двуколки доставщики мелкой клади, гарцевали конные полицейские, тащились с поклажей на спине прирабатывающие пристанские грузчики… И в этом пёстром, разномастном потоке, стекавшим с горы и медленно втекавшим в гору набережной, Маврик увидел маленького серенького конька, запряжённого в синюю тележку, нагруженную бочонками. Сердце Маврика сжалось. Крохотная лошадка так походила на того самого пони Арлекина, снившегося так часто, запомнившегося до каждого пятнышка, и особенно памятными были одна над другой две звёздочки на его лбу. Маврик хотел и боялся поверить встрече с Арлекином. Не помня себя, он бросился наперерез мостовой, лавируя между ломовиками и телегами.
– Куда ты? Что с тобой? – послышался позади него тёткин голос.
А он уже у конька. На его лбу те же самые звёздочки. Тот же цвет грустных глаз и те же длинные белые ресницы.
– Арлекин! Неужели это ты, Арлекин? Как ты исхудал! Какие печальные у тебя глаза.
Удивляя прохожих, возниц и старика в белом фартуке, который шёл рядом с синей тележкой и в руках которого были вожжи, опрятный гимназист в белой фуражке и в белой рубашке обнимает посреди мостовой маленькую лошадку, а лошадка, будто узнав его, тоненько, радостно ржёт, помахивает хвостом и обмазывает слюной хорошую чистую рубашку с форменными пуговицами.
– Что случилось, Мавруша? – спрашивает Екатерина Матвеевна, с трудом перейдя дорогу.
Маврик мог сказать всего лишь:
– Это Арлекин… На нём я катался в детстве… Почему же ты такой несчастный, заброшенный конь? – спросил он коня, задавая тем самым этот вопрос старику в белом фартуке.
– Так ведь уж старый он, господин молодой человек, – тихо ответил старик. – Когда я купил его, ему уже было порядочно годков.
Хотелось выяснить всё, узнать больше, и старика попросили съехать с проезжей части ближе к тротуару
– Пожалуйста, пожалуйста, – попросила Екатерина Матвеевна старика, – расскажите всё о вашей лошадке.
Рассказ был недолог. В год отъезда Маврика из Перми старик, продающий вразвоз пареные груши, устал катать свою тележку и купил Арлекина, которого он теперь называет «Сермяжкой», и развозит по улицам Перми садовые пареные дули, груши и грушевый квас.
– И ежели угодно испробовать, милости прошу, для знакомства.
Старик нацедил из бочонка, заткнутого деревянной затычкой, в кружечку грушевого кваса. Маврик выпил и поблагодарил. А серенький Арлекин, ставший теперь Сермяжкой, стоял понуря голову, не замечая, как с его отвисшей нижней губы стекала тоненькая струечка слюны.
Разговаривать со стариком далее было трудно. Маврик подал ему рубль и попросил купить Арлекину сахару.
– Он очень тогда любил сахар…
– Так кто не любит его, – сказал старик, пряча рубль за пазуху в холщовый кисет, висевший на том же засаленном гайтане, что и медный старообрядческий нательный крест. – Но-но! – дёрнув вожжами, понукнул Арлекина старик.
Конь понуро тронулся.
Маврик отвернулся. Ему было тягостно смотреть на уходившего маленького конька, который вызывал множество сравнений, и каждое из них оказывалось печальным.
На вокзале все покупают в дорогу газеты и журналы. Маврикий купил для солидности «Ниву», «Синий журнал» и «Биржевые ведомости».
Рассматривая в вагоне «Ниву», Маврик увидел вложенный между страницами розовый листок. Заголовок листка довольно крупными буквами спрашивал: «НУЖНА ЛИ РАБОЧИМ ВОЙНА?» – а ниже помельче отвечалось: «Нет, эта война не нужна ни рабочим, ни солдатам, ни крестьянам и никому из тех, кто живёт своим честным трудом, не наживаясь за счёт труда других людей…»
В это время вошёл кондуктор. Маврик перевернул лист журнала и закрыл им листовку. А в том, что это была листовка, Маврик не сомневался. Листовок он хотя и никогда не видел, но знал их по описаниям.
Оттиск на этой листовке походил на штемпельный, и Маврик невольно вспомнил Ильюшу и штемпельную мастерскую Киршбаума. Он вспомнил об этом не потому, что знал или догадывался о происхождении этой листовки. Всякий штемпель напоминал ему Ильюшу.
Как был бы удивлён Маврик, узнав, кем сделан большой штемпель, оттиснутый на этом рыхлом, легко впитывающем краску розовом листке. Да и не менее удивился бы Ильюша, узнав, что это дело рук Артемия Гавриловича Кулёмина и Мартыныча-Дизеля. Он ещё до покупки Непреловым мельницы ушёл в сторожа Завозненской церкви. Живёт при ней в сводчатой, глухой, с одним окном комнате. В длинные ночи, запирая кованые двери храма, Мартыныч продолжал свою работу по вулканизации подпольных каучуковых штемпелей – стереотипов. В церковь, стоящую при большой дороге, приходили всякие и разные молящиеся. Наведывался сюда и мастер оружейного цеха Артемий Кулёмин. Было бы странно, если б рыбак забыл рыбака, своего давнего друга Мартыныча.
