Сказав тётке о своих намерениях, Маврикий отправился к горе. К ней ведёт ветка дороги. С первых же шагов на насыпи дороги попадаются редкие камни. Из них состоит то, что железнодорожники называют балластом, – материалом для подсыпки верхней части насыпей. Гранит нельзя спутать с известняком, а уж с малахитом-то или яшмой – тем более. Маврик знал по той коллекции, какая есть в гимназии, до двадцати различных пород камней. А тут попадаются и неизвестные. Он их берёт и кладёт в узелок, завязанный из носового платка. Трудно поверить, но тут попадаются и обломки горного хрусталя. И никто не запрещает брать это.
Разговаривая с самим собой, он и не заметил, что идущий за ним бородатый пассажир тоже собирает камешки.
– Вот это находка, – услыхал Маврик позади себя приятный голос. – Кварц с крупицами золота. Полюбуйтесь, молодой человек.
– Вот бы мне найти такой, – сказал со всей непосредственностью Маврик.
– Зачем же находить, коли я уже нашёл! – Сказав так, незнакомец преподнёс камень.
– Нет, я не могу взять у вас. В нём же золотые крупицы.
– Да полно, полно. Их тут на два гроша с полушкой. Берите.
Прежде чем взять, Маврик сказал:
– Вы знаете, я ведь не для себя собираю камни, а для мильвенской гимназии. Для коллекции Тамары Афанасьевны.
– Тем более нужно взять. Особенно мне приятно, что моя находка пойдёт для такой хорошей гимназии.
– А откуда вы знаете о ней?
– Из газет. Я много читаю. Эту гимназию, кажется, создал некто Тихомиров?
– Не некто, – поправил Маврик, – а очень передовой и благородный человек, хотя и… Но директором сделали другого.
– Наверно, ещё более хорошего и ещё более передового человека?
– Нет… директором назначили Аппендикса. Что в переводе с латинского означает – слепая кишка. Он протоиерей.
– Значит, неважный человек, коли его прозвали «Слепой кишкой», хоть и протоиерей.
– Ерундовый, – подтвердил Маврик. – Может быть, я этим оскорбляю ваши религиозные чувства? – вдруг спохватился Маврик. – Может быть, вы едете на богомолье в Верхотурье?
– Да нет, – с лёгкой усмешечкой ответил незнакомый. – Я отмолился лет в четырнадцать… А вы?
– А я? – задумался Маврик. – Я, кажется, ещё нет… А почему вы любопытничаете?.. Об этом же нельзя разговаривать с первым встреч… ну, в общем, с незнакомым человеком. За безбожие могут исключить… Или ещё хуже. Причислить к политическим.
– Да-а… это ужасно.
– Хотя… хотя я не из трусливых. Я уже всякое повидал на своём веку.
На лице Маврика изобразилась таинственность. И он почти шёпотом сообщил незнакомцу: – Вы не думайте, в Мильве тоже случаются разные происшествия, ничуть не менее страшные, чем на этой горе. Хотите со мной на эту гору, и я расскажу про неё одну страшную историю.
– С превеликим удовольствием… – согласился незнакомец. – Я безумно люблю всякие истории.
Они не торопясь подымались на гору Благодать по деревянной лестнице, которая зигзагами вела от площадки к площадке. Когда же они поднялись к чугунному памятнику, который представлял из себя чугунную вазу с пылающим в ней тоже чугунным огнём, то Маврик сказал:
– Этот памятник, хотя и попроще нашего горбатого медведя с короной на спине, но лучше…
– Чем?
– Тем, что этот памятник прославляет что-то хорошее и возвышает, а не придавливает и не устрашает… В нём хотя и не настоящее пламя, но оно всё равно как бы горит и не затухает…
– Ты прав, бараша-кудряша, горит и не затухает…
Маврик вздрогнул.
– Как вы назвали меня сейчас?.. Как вы назвали, повторите…
– Как всегда, – тихо ответил Иван Макарович Бархатов. – Бараша-кудряша.
Как много нужно было Маврикию сказать Ивану Макаровичу и ещё больше услышать от него. Только Иван Макарович мог прямо ответить на те вопросы, которые все остальные обходили молчанием или ограничивались туманными полуответами.
За час-полтора, проведённые на горе, Маврикию открылось куда больше, чем за все эти годы недомолвок, намёков и догадок.
Правда и Артемий Гаврилович Кулёмин говорил, что жизнь будет не всегда такой, а какой именно – умалчивал. И Емельян Кузьмич Матушкин, учивший ребят в ближнем лесу ставить петли на зайцев, обещал какую-то большую «весну-красну». Не ту, что приходит каждый год… А какую, он тоже недоговаривал. А теперь Иваном Макаровичем всё недосказанное было собрано воедино и разъяснено. Будто он взял и дорисовал недорисованное.
Как много оставит Маврикий здесь, на вершине горы! Ещё больше отшелушится потом, когда он, раздумывая, примется настойчиво открывать крепко запертое царём, церковью, богатеями.
Связку волшебных ключей подарил Бархатов своему любимцу…
С горы открывается вид на котлован рудника. Работает множество рудокопов и возчиков. Они в синих, красных, жёлтых, белых рубахах. Лошади вороные, карие, пегие, гнедые, рыжие, сивые, запряжённые в тележки, спускаются и подымаются по уступам котлована, доставляя добытую железную руду. Бархатов, указывая на эту кишащую пестроту, говорит медленно, терпеливо, убеждённо:
