– И все руки да лошадь. Ни одной машины. Дело не только в том, что народ возьмёт это себе… Народ должен переустроить всё до основания. Создать машины, которые добывают руду, которые дробят её, сортируют и отвозят на доменные печи. Должно быть много машин. Всяких машин. Машины будут пахать и копать. Рубить и ковать. Строгать и пилить. Машины должны будут делать всё, что делают сейчас руки. Строить, изобретать, конструировать машины – будет всенародным делом. И будет очень хорошо, если ты, – сказал совсем ласково Иван Макарович, – придумаешь хоть одну из них.
Потом он посмотрел на часы.
– А теперь тебе время на станцию. – Он протянул руку. – Ты, пожалуй, не сообщай, что встретил меня. Екатерине Матвеевне лучше, я думаю, меньше знать. И для меня спокойнее. Ну, а на тебя-то я, товарищ Толлин, надеюсь, как на себя. Если, как ты говоришь, в те годы умел язык за зубами держать и никому не сказал, что узнал меня на Омутихинском пруду, то теперь-то уж и колом слова из тебя не вышибешь. Так, что ли?
– Так, Иван Макарович. Только вы всё равно обнимите меня, как прежде… И я обниму вас на прощание…
И они обнялись там же, у чаши – памятника Степану Чумпину. У чаши, в которой горел хотя и чугунный, но огонь.
– Мне туда, – указал Иван Макарович на синеющую за рудником гору. – Адреса постоянного пока ещё нет. Так что писать мне, Маврикий свет Андреевич, некуда. А твой адрес я знаю. Пока…
Бархатов направился по склону горы. Маврикий стал спускаться по лестнице. Вскоре Бархатов скрылся в кустах. Как жаль, что встреча была короткой, но нужно быть благодарным и за это. Они могли и не встретиться.
Не спешит торопливый Маврикий, шагая по шпалам ветки на станцию. Боится растерять услышанное…
Где-то в этих местах начинаются красоты Северного Урала. Было на что посмотреть Маврику. В Мильве отроги, увалы, а здесь величественные скалы. Лес тут строже, выше и деревья крепче стоят на своих разлапистых ногах. Очень много кедров и много белок. Их можно увидеть из окна вагона.
Верхотурье предстало не таким, как представлялось. Это очень маленький деревянный городок. Куда ни посмотри, виден конец улицы. Главное здесь – монастырь. В монастыре всё из камня. Храмы, службы, дома для приезжих, ворота и стены.
– При монастыре половина города живёт, монастырём и кормится, – рассказывал Екатерине Матвеевне Пётр Тихонович Мальвин.
Пётр Тихонович тоже кормится монастырём. Возит богомольцев с вокзала в монастырь. Некоторые по рекомендации останавливаются у него. Маврик с тёткой приехали по рекомендации, поэтому Мальвин и подал им лошадь, а тётя Катя до этого посылала ему телеграмму. Мальвин, как и Яков Евсеевич Кумынин, прирабатывает конём. Извозом. А вообще-то он мастер – гнёт сани, делает коромысла, обода для тележных колёс.
Дом у Петра Тихоновича – комната и кухня. Можно сказать – изба, но, конечно, с городской начинкой. Кровать с никелированными шишками. На окнах тюль. За тюлем герань и столетники. Посреди горницы комод с зеркалом. На комоде свинка-копилка, соломенная шкатулочка и каслинского литья конь. Хозяйка была рада гостям.
– Одни мы живём, – сказала она. – Был сын, да угнали на позиции. Теперь-то его, слава богу, ранили. Живым приедет наш Серёженька, хоть и без ноги… Без ноги не без головы, – рассудительно добавила она.
Судя по всему, Петра Тихоновича нельзя было отнести к людям верующим. К монастырю и монахам относился он явно плохо. О Симеоне Праведном, на поклонение мощам которого в Верхотурье съезжается множество богомольцев, Пётр Тихонович говорит так:
– У нас на Урале два святых – Стефан Великопермский и Симеон Праведный. Стефан – из высокого роду-племени, в больших церковных чинах, а наш Симеон – из простых. Стефан в церкви знаменит, а этого нашего и в народе знают. За своего считают. Он вроде как бы портным был. По домам ходил шил. А денег не брал. Шьёт, шьёт – нашьёт ворох всякого-разного, какую-то малость не доделает, и нет его. Исчезал. Святой очень любил рыбку ловить. Поэтому на иконе его рисуют на берегу с ведёрком и удилищем… Ну, а потом… потом нетленные мощи обнаружились, – сообщает Пётр Тихонович.
Екатерина Матвеевна отворачивается к окну. Ей не хочется слушать о мощах. Маврик замечает это. Она не верит в святость мощей. Это ясно. Но зачем же она ехала сюда, зачем она идёт на моления в монастырь? Неужели для того, чтобы ближе увидеть, лучше понять и разувериться во всём этом? Невероятно! Не может быть. Нет, это так и есть.
– У монастыря какой-то торговый ярмарочный дух, – делилась она своими впечатлениями за обедом. – Торгуют всем и берут за всё. Церковные службы неприлично торопливы… Монахи слишком толсты. Видимо, они очень мало постятся.
К наблюдениям Екатерины Матвеевны Пётр Тихонович добавлял своё:
– Наш монастырь – это фирма. Притом жадная и безжалостная торговая фирма. Возьмите вы, к примеру, Екатерина Матвеевна, целительное масло из лампады Симеона Праведного. Сколько продаётся этого масла? Многие тысячи флаконов. Бочками привозят его. Работает целый маслоразливочный цех. При чём тут лампада?
