И перед глазами Екатерины Матвеевны предстали вчера виденные полки, уставленные флаконами с целительным маслом. Невольно ей вспомнились флаконы с зингеровским швейным маслом. На тех и на других этикетки. На одной рекламируется русская красавица, шьющая на машине «Зингер». На другой – Симеон Праведный. Он, молитвенно сложив руки на груди, стоит на берегу реки, подле него ведёрко и удилище. В данном случае это не икона, а именно этикетка на флаконе с целительным маслом, которое до разлива называлось обычным деревянным маслом. Теперь оно возросло раз в десять – пятнадцать в цене, оказавшись в фирменной монастырской посуде.
Екатерина Матвеевна не боится впасть в ересь, называя подлость подлостью. А это подлость, как и торговля землёй, и опять же целительной, из могилы Симеона Праведного. По логике, за многие годы богомольцы превратили бы эту могилу в огромный котлован, если бы каждый из них уносил только по горсточке земли. Некоторые норовят захватить по пять и по десять горстей. У каждого из них дома родня, соседи. Говорят, земелька помогает от золотухи, от ревматизма и опухолей. И торгующим землёй из могилы ничего не остаётся, как ночью, когда богомольцы засыпают, доставлять землю в телегах— грабарках.
– Привозят хороший жёлтенький песочек, – рассказывает Пётр Тихонович. – Примерно пятак за горсть. Теперь, в войну, само собой надбавка.
Не оставляется в покое и промышленное производство икон. Сюжет тот же. Старик. Удилище. Ведёрко. Берег реки. Но сколько бы иконописцев понадобилось, чтобы снабдить иконой каждого богомольца! Где их взять? Поэтому в Верхотурье возник едва ли не первый в мире конвейер производства икон. Столярный цех заготавливает дощечки и грунтует их. Дощечки поступают в мастерскую, которую тоже лучше назвать цехом или хотя бы производственной линией. Один через трафарет наносит абрис иконы. Другой наносит механически заученные первые штрихи. Затем появляются также затвержённые облака, блики на реке, на ведёрке. Далее окрашивается одежда Симеона Праведного и всё, что подлежит окраске данным цветом. И так, переходя из рук в руки, дощечка становится иконой, поступающей к мастерам— отдельщикам, дополняющим недостающее, пропущенное теми, кто, не имея никакого отношения к живописи, научен делать три мазка, два штришка с тем, чтобы передать поделку дальше своему соседу. Это всё между строк. В строках оказалось другое.
Прежде Маврик ничего не скрывал от своей тётки, а теперь оказалось, что не всё можно спрашивать у неё и не всё рассказывать ей. Ну как, например, расскажешь ей про то, что он слышал от своего нового знакомого на берегу Туры?
Быстрая холодная Тура текла в каменистых берегах. Дно её было тоже каменным. На купание нечего и рассчитывать. Однажды на одном из прибрежных камней Маврик встретил удильщика, которого почему-то сразу же назвал для себя «монашенком». Он был в каком-то маленьком подрясничке и в скуфейке. Ему, видимо, очень хотелось познакомиться с Мавриком, и он первым начал разговор:
– А я в монахи не пойду. Я как подрасту, в живописцы убегу. У меня страсть как ловко краски играют. А ты из мира?
– Из мира, – ответил Маврик.
– Мамынька у меня тоже мирская была. А тятька, говорят, из чернецов. Хочешь, удь! На! А я потом наужусь.
«Монашенок» подал Маврику немудрое удилишко, насадил червя, посоветовал не давать ершам «загланывать» крючок до хвоста. И Маврик принялся таскать ершей, а разговорчивый «монашенок» – рассказывать о себе. Видимо, ему было нужно поделиться с кем-то.
Как оказалось, мальчик был одинок и жил в «куфне» при иконописне. Его взяли туда учеником, как сироту. «Мирские» ребята с ним не водятся и «прозывают» его «скуфейкиной милостью» и «Адамкой Матреновичем». И ему это очень обидно. А в монастыре ребят нет, потому что все чернецы холостые начисто.
– И ежели есть у которых зазнобы, то тайные, – сообщил по секрету «монашенок», – и ребят они топят в Туре или душат подушками, а потом закапывают в лесу. А у меня мамынька хорошая была. Не утопила, не задушила и не закопала меня. Сама только недолговекая оказалась…
Как обо всём этом расскажешь тётке? Для чего? Зачем? Чтобы огорчить её и признаться ей, что вот уже три дня как он перестал верить в бога?
«Монашенок», не думая, не желая, очищал душу Маврика от последних сомнений и от последних страхов быть наказанным за безбожие.
Однако же от бога нельзя было отойти втихомолку, как от кладбищенского отца Михаила. Не стал кланяться – и всё. Нужны были какие-то действия, поступки или хотя бы заявление о своём отрицании бога. Но нелепо же заявлять об отрицании тому, в существование которого ты не веришь. Это значит утверждать отрицаемое, признавать его существующим, объявляя ему о его несуществовании.
Как всё непросто. Но всё равно нужно смело и прямо заявить не кому-то, а самому себе, что всё кончено. И Маврикий отправился в главный храм. Он пустовал в часы трапезы. Тихо, пусто и прохладно под сводами. Только послушник обирает с подсвечников огарки.
