В голове Маринеллы до сих пор отчетливо звучал голос бабушки, когда она злилась на кого-то: «Да пусть бы они все сдохли, сукины дети» и «Будь проклято мое имя, если я не пообломаю им рога». В отличие от мамы, бабушка очень даже желала смерти всем, кто ее заслуживал, изобретательно и в подробностях. В те времена, когда они еще жили в деревне, о бабушке Розе поговаривали, что она ведьма, раз умеет делать целебные настои и мази. Говорили также, что она умеет накладывать проклятия, особенно на мужчин, которые ее рассердили.
Когда Маринелла спросила об этом у Патриции, та рассмеялась. Лавиния же, напротив, выразилась неопределенно:
– Ведьма мамушка или нет – понятия не имею, но она точно знает кое-какие заклинания. Попробуй поговорить с ней сама.
Маринелле было лет шесть, когда мама слегла. Тогда она отправилась к бабушке и попросила научить ее каким-нибудь заклинаниям. Роза опустилась на колени, чтобы заглянуть Маринелле в глаза, и совершенно серьезно прошептала, что действительно знает одно заклинание.
– Но оно очень сильное, Марине. Если с его помощью ты пожелаешь кому-то зла, то ему будет очень плохо. Поняла? Подумай о том, чего хочешь. Потом засунь персиковую косточку в сырую землю и трижды прыгни спиной вперед, держа ноги вместе. И все сбудется, вот увидишь.
Маринелла утыкала персиковыми косточками все горшки на террасе, загадывая, чтобы мама поправилась, но ничего не вышло. Спустя годы – новая попытка: она скакала кузнечиком и всем сердцем желала, чтобы синьора Каролина убралась восвояси. И вновь ничего. Но потом Валентино Бранкафорте стал приставать к Лавинии, и Маринелла усеяла персиковыми косточками и обпрыгала задом наперед всю виллу Мальфитано, горячо желая, чтобы этот гад исчез с лица земли. Потребовалось время, но наконец заклинание сработало – лучше поздно, чем никогда. Маринелла смотрела на надгробие Валентино, почти уверенная, что злое колдовство удается ей лучше, чем доброе; говорили же сестры, что еще до рождения она явилась во сне Санти Маравилье, чтобы предсказать ему всяческие блага.
Маринелла никогда не говорила об отце. С того вечера, когда он выгнал их из дома, Санти не искал дочерей, а они не искали встречи с ним. Маринелла часто думала о нем, но не костерила его, как Патриция, и не убивалась, как Лавиния; она не могла выразить словами, что чувствовала. Ее ощущения напоминали ощущения человека, который спасся от пожара, но вдохнул столько черного дыма, что легкие опалило ядовитой пылью, в горле пересохло и язык стал похож на деревяшку. Когда она слышала, как сестры или дяди говорят о Санти Маравилье, темная сажистая пелена поднималась из груди к голове и затуманивала зрение. Лавиния называла такое состояние змеючестью, и, когда оно находило на Маринеллу, бесполезно было говорить с ней или пытаться взывать к ее разуму. Змеючесть овладевала ее телом, будто спазм; но вместо того, чтобы заставить ее потерять контроль над собой и в ярости наброситься на кого-то, она обездвиживала, заставляла одиноко забиваться в какой-нибудь угол, вжав голову в колени и закрыв глаза, и никто не мог вытащить Маринеллу оттуда, если она сама этого не хотела. Змеючесть сидела на Маринелле, как зимняя куртка на три размера больше, – смотрится не очень, но греет и дает уверенность, что рано или поздно спасет тебе жизнь.
4 мая 1978 года, когда Валентино Бранкафорте положили в стену на кладбище Ротоли, Маринелла уже почти двенадцать месяцев жила с сестрами в доме дяди Фернандо в начале улицы Орето, за центральным вокзалом. Дядя переехал сюда после смерти Сельмы, решив быть поближе к семье, и вот наконец пришло время воплотить намерение в жизнь. В тот вечер, когда Санти Маравилья выгнал их из дома, дядя Фернандо приехал к дому тринадцать по улице Феличе Бизаццы. Колеса фургона завизжали, оставляя след на свежем асфальте, положенном всего пару дней назад. Дядя Фернандо выпрыгнул из кабины, натянутый как струна, не глядя на Маринеллу, Патрицию и Лавинию, не обращая внимания на их матрасы, лежавшие на тротуаре. Он бросился вперед, словно не видел ничего и никого, подскочил к закрытой двери лавки и принялся колотить по ней руками и ногами.
– Кусок грязи! Паршивец! Деревенщина шелудивая! Выходи, спускайся, разберемся с этим раз и навсегда!
Дядя Фернандо пинал дверь лавки, сыпал оскорблениями и ругательствами, не обращая внимания на Лавинию, которая умоляла его успокоиться, и Маринеллу, которая повторяла, что Санти Маравильи даже дома нет.
– Санти, будь ты проклят, сучий ты сын, прям как твой отец и дед! Спускайся, я тебя убью!
