Так прошло полчаса. Фернандо громил дверь и выкрикивал страшные угрозы: «За сестру я тебя не убил, а за племянниц убью! Спускайся, засранец, черт тебя дери! Выходи!» Приехали карабинеры, которых вызвал кто-то из соседей, опасаясь, что дело кончится скверно. Из машины вышли трое солдат лет двадцати с небольшим и набросились на дядю Фернандо, который, похоже, был настроен серьезно: двое его скрутили, а третий стал вызывать подкрепление, держа руку на кобуре пистолета. Время было не то, чтобы устраивать скандал. Каждый день в городе убивали карабинеров, генералов, судей; силы правопорядка были на взводе и не церемонились с подозрительными лицами. Еще чуть-чуть, и дядя Фернандо в наручниках поехал бы в полицейский участок. Этого не произошло только потому, что прибыл Пеппино Инкаммиза. Он появился как раз вовремя. Пеппино вышел из своего «Фиата-124», окруженный облаком дыма и пахнущий розмарином; должно быть, так пах его воскресный вечер, перед тем как позвонила Лавиния и он, затушив сигарету, выскочил из-за стола, оставив жену одну.
Маринелле достаточно было взглянуть в лицо Лавинии, на котором сменяли друг друга вина, страдание, облегчение и обожание, чтобы понять: это она ему позвонила. Карабинеры сразу почувствовали расположение к Пеппино, поверили в историю о семейной ссоре, зашедшей слишком далеко, и позволили убедить себя, что дядя Фернандо – хороший человек, просто не умеет сдерживать гнев. Раздались смешки, от зажигалок зажглись сигареты. Но никто из мужчин в форме не спросил у Маринеллы и ее сестер, как так получилось, что они стоят на тротуаре со свернутыми матрасами. Самый тощий из троих карабинеров покачал головой, обращаясь к Пеппино:
– Вечно с такими неприятностями приходится разбираться мужчинам.
Он подмигнул Лавинии, после чего сел за руль и вместе с коллегами уехал с улицы Феличе Бизаццы.
Пеппино Инкаммиза некоторое время убеждал дядю Фернандо, что его выходки не помогут исправить положение – он выразился именно так – и что он должен взять себя в руки и сделать все возможное, чтобы позаботиться о племянницах. Дядя Фернандо, с его сильными руками и широкими плечами, с густой копной черных волос, кивал, слушая эти слова, будто змея, очарованная мелодией флейты. Пеппино достал из кармана брюк пачку сигарет, предложил одну дяде, а другую закурил сам, держа ее нервными пальцами. Маринелле оставалось только думать, что ни дядя Фернандо, ни Пеппино так ничего и не исправили: Санти Маравилья вышвырнул их на улицу, и они втроем все еще были на улице. Пеппино помог им погрузить багаж в фургон, а дядя Фернандо, когда к нему вернулась способность соображать, отвез их на улицу Орето.
Когда они приехали к дому со своими матрасами и чемоданом, входную дверь открыла женщина, ровесница Патриции. Большие круглые зеленые глаза, раскрасневшиеся щеки, как у человека, только что вставшего с постели.
– Я Ада, добро пожаловать в наш дом.
У нее был сонный, теплый и приторный голос, будто аромат ромашки. Дядя Фернандо поцеловал ее и спросил, есть ли что-нибудь перекусить. В его голосе звучало нечто среднее между вежливой просьбой и категоричным приказом, и Маринелла вспомнила, как директор Ранца, застав учеников в коридоре под конец перемены, загонял их в класс, словно стадо овец, одурманенное колокольчиком-звонком.
– В класс, девушки. В класс, юноши.
Директор Ранца был похож на пастуха посреди стада овец, и точно так же дядя Фернандо руководил действиями Ады в этом маленьком доме.
– Я положу матрасы сюда, а ты передвинь стол.
– Возьми вон там чистые простыни.
– Не вставай к плите, хлеба и колбасы хватит.
Дядя Фернандо всякий раз обращался к Аде с мудрым видом главы семьи, но без той властности и грубости, с которыми, насколько помнила Маринелла, Санти Маравилья всегда обращался к Сельме.
– Потому что он ей не муж, – объяснила Лавиния.
– Почему дядя Фернандо не женился на ней? – спросила Маринелла.
– Видно же, что это женщина современная.
То, что Ада была современной женщиной, несмотря на круглые сонные глаза, Маринелла поняла с первых часов пребывания в этом доме. Во-первых, она «жила со стариком» – об этом шепотом говорили ее сестры. Во-вторых, добавила Лавиния, Аде было «наплевать, что о ней думают люди, и правильно». А еще она целыми днями ничего не делала. Заходила на кухню только для того, чтобы достать из ящика скатерть, высыпать в воду пакетик шипучего порошка или нарезать хлеб. И пока Лавиния готовила обеды и ужины, Ада курила на балкончике с дядей Фернандо, хихикая и целуясь. Работы у нее не было; она сказала Лавинии, что живет на ренту, оставленную покойным отцом, и рассмеялась, когда та спросила, не боится ли она, что деньги закончатся.
– Я раньше умру, чем потрачу все отцовские деньги.
