Иногда он корчил Лавинии непристойные гримасы, высовывая язык, пока никто не видел. Однажды днем он прижал ее к стене в коридоре, и, когда она попыталась уйти, руки Валентино оказались там, где не должны были находиться. К Лавинии никогда не прикасались мужчины, кроме ее отца, дяди и врача. Даже Пеппино все эти годы едва дотрагивался до нее. Валентино почувствовал, что перед ним открылся путь к иным видам взаимодействия. Лавиния выключала конфорку под кофейником, когда он впервые потерся о ее спину, притворившись, что просто проходил мимо. Кофейник выскользнул из ее пальцев, упал на пол, и кипящий кофе выплеснулся, обварив ей лодыжки и ступни. Лавиния сидела, поставив ноги в тазик и не сводя глаз с запертой двери, и чувствовала себя дурой из-за того, что могла лишь истерично рыдать. Обожженные ноги болели несколько недель. Но еще сильнее жгла бессильная ярость – всякий раз, когда Валентино развлекался с ней в том месте, что когда-то было ее домом. Мама объясняла ей, как вежливо избегать мужчин, которые распускают руки на улице, но Лавиния не могла уложить в голове, что должна защищаться в гостиной, где Сельма когда-то сидела за швейной машинкой, или на кухне, где Роза учила ее обвязывать буженину бечевкой. Все знания, что передали ей бабушка и мать, были направлены на выживание, словно Лавиния была олененком или каким-то другим зверьком, глупым, но при этом аппетитным, чье единственное назначение в жизни – стать пищей для тех, кто уродился хищником. Она чувствовала себя чем-то средним, ни маленьким, ни большим, из тех предметов, что не шумят и не занимают места. Именно поэтому Валентино выбрал ее.
Лавиния могла бы пережить и это. Но нипочем не сумела бы защитить себя или попросить о помощи.
За нее это сделала Маринелла.
В очередной воскресный день, как только Санти ушел спать, а Каролина закрылась в спальне с сыном, Маринелла удержала Патрицию дома перед тем, как Валентино, подобно стервятнику, спикировал на Лавинию. Сперва Маринелла заметила, что синьора Каролина ворует мамину одежду, а потом решила приглядывать и за Валентино, чуя, что намерения у него дурные. Наблюдая за ним, она узнала много нового о мужчинах, и, возможно, рано или поздно она поблагодарила бы его за эти жестокие, но действенные уроки; в тот момент, однако, она хотела только убить его собственными руками. К сожалению, руки у нее были слишком малы. Поэтому она, не раздумывая, отправилась к Патриции, уверенная, что сестра, как всегда, все исправит. Маринелла не понимала, что, когда Лавиния умоляла ее ничего не говорить Патриции, иначе случится конец света, она говорила буквально.
В то майское воскресенье ее старшая сестра ворвалась на кухню – глаза пылают гневом, лицо искажено боевой гримасой, подошвы туфель цокают по полу, словно копыта быка на корриде. В кулаке Патриция сжимала один из бабушкиных ножей, тонкий и остро отточенный. На мгновение Валентино утратил свою обычную самоуверенность.
– Это еще что, мы теперь на ножах?
– Отойди от моей сестры и убирайся из этого дома. Или, клянусь матерью и бабушкой, я вспорю тебе брюхо, как свинье.
– С ума сошла. Ты серьезно?
– Убирайся, – повторила Патриция. Точнее, прокричала: – Убирайся из моего дома! Убирайся!
Она бросилась на него, и Валентино отступил как раз вовремя, иначе нож распорол бы его, как распарывают сосиску перед жаркой. Но поскольку лезвие было очень острым, у него на руке остался вертикальный порез от локтя до запястья. Кровь закапала на мрамор. Маринелла бросилась к Лавинии, которая прижала ее к себе, прячась за ней, как за щитом.
Валентино посмотрел на свою руку.
– И впрямь свихнулась. Ты что же, хочешь меня убить?
Патриция единственная выглядела так, словно ее ничто не впечатляло. Ни кровь, ни она сама.
– Бог свидетель, я сказала тебе убраться из этого дома. Иначе я правда тебя убью.
На крики прибежали Каролина и Санти.
– Что за чертовщина здесь творится?! – прогремел Санти.
Иларио плакал, оставшись один в темной комнате в глубине коридора. Каролина сразу же все поняла.
– Ты пыталась зарезать моего брата?
Рука все еще кровоточила, и Валентино обернул ее кухонным полотенцем. Патриция выставила перед собой бабушкин нож, будто меч.
– Эту свинью, твоего брата, на куски надо порубить за то, что он задумал сделать с моей сестрой.
На мгновение, всего на одно мгновение, в глазах Санти мелькнуло подозрение по отношению к Валентино.
– Почему, что ты с ней сделал? – вырвалось у него.
– И ты в это веришь? Тогда ты еще глупее, чем они. Что я с ней сделал? Я сделал ей пару комплиментов. Разве нельзя сказать что-то приятное красивой девушке?
Валентино рассказал, что Лавиния улыбалась ему, провоцировала его, заигрывала с ним. Он увлекся ею, но не делал ничего плохого.
– Она меня провоцировала, а я же мужчина. Что я должен был делать?
Каролина набросилась на Лавинию.
– Я так и знала. Я слышала, что о тебе болтают в округе. Но в моем доме! С моим братом!
– Это не твой дом, – вмешалась Маринелла.
Санти глянул на нее:
– Замолчи, это не твое дело. И вообще, убирайся с глаз моих.
Маринелла не сдвинулась с места ни на миллиметр.
