Маринелла поспешно возразила:
– Вот еще, купаться у «Сиренетты». Там рестораны выбрасывают мусор в море.
– У «Сиренетты» бывают мальчики, – сказала Таня, глядя в упор на Розарию. – Мальчики из десятого «Б» тоже.
Пина подтвердила – уж она-то знала. Розария вцепилась в руку Маринеллы, сделав умоляющее лицо:
– Марине, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста. Сделай это для меня, только сегодня, давай сходим к «Сиренетте». Я уверена, что Умберто будет там. Я больше не буду ни о чем тебя просить, никогда. Но сегодня скажи «да», пожалуйста.
Так Маринелла оказалась на пляже у «Сиренетты» в два часа дня в первую субботу мая – в день, когда горожане по традиции открывали купальный сезон. В шестидесятых годах в танцклубе «Ла Сиренетта» еще танцевали под живую музыку, но клуб давно закрылся. В заброшенном здании, побелевшем от соли бесчисленных штормов и посеревшем от пожаров, был устроен нелегальный пляж; туда все и ходили, потому что пляжный зонтик и шезлонг стоили недорого, а то и вовсе ничего, если удавалось стащить их из-под носа у старого смотрителя Леванте, который раньше был рыбаком и остался без руки. У фундамента «Сиренетты», где море за долгие годы вырыло в кромке берега целые гроты, в тот день собралось полгорода: светлокожие девушки лежали между ржавыми опорами, матери заворачивали хлеб и фриттату[53] в салфетки, а дети не слушались и ели, шлепая по воде.
– Может, нам тоже спуститься туда, где попрохладнее? – спросила Таня.
Маринелла прикрыла глаза рукой и рассмотрела в толпе возле здания знакомые лица. Кто-то плескался у берега с мячом, кто-то доставал панелле, завернутые в промасленную бумагу, были и те, кто дремал на солнце, пытаясь отоспаться за неделю. Она не помнила, как их всех зовут, а может, и не знала никогда, но была точно уверена, что не хочет раздеваться перед парнями из своей школы.
– Идите куда хотите, а я останусь здесь.
– Нет, с чего бы? Мы останемся с тобой. – Розария придвинулась к Маринелле поближе. – Если увидишь Умберто, скажи мне. Только заранее, чтобы я успела подготовиться и не вела себя как дура.
Они надели купальники – все, кроме Маринеллы. Солнце палило вовсю. Пляж у «Сиренетты», в отличие от пляжа у аэропорта, был покрыт стеклянным песком, который засыпался во все щели и словно бы притягивал горячие лучи. Пока Маринелла ела горячие кальцончини[54], ей стало ужасно жарко. Купальник Вивианы Петраццолы под футболкой пропитался потом и прилип к коже. После обеда к ней пристала Пина, белокожая, в белом бикини.
– Марине, почему ты не раздеваешься? Мне на тебя смотреть больно.
– Так не смотри на меня, Пини.
– Тебе стыдно ходить в купальнике перед нами? – спросила Таня.
Катерина уселась на пляжное полотенце.
– Не волнуйся, Марине. Я уродина, но мне плевать.
– Ты не уродина, и она тоже, – вмешалась Розария. – Давай, Марине, раздевайся, и пойдем купаться.
– Я не хочу купаться, потом будет холодно.
Пина поднялась на ноги.
– Ну, смотри не простудись, Марине. Если меня кто-то будет искать, я в воде.
Таня и Катерина пошли за ней. Розария посмотрела на Маринеллу.
– Это просто смешно.
– Можешь пойти с ними, ты не обязана сидеть со мной.
– Да пошли. Забежим в воду, охладимся, ты выйдешь и снова наденешь футболку. По крайней мере, не схватишь солнечный удар.
Через полчаса уговоров, когда стало еще жарче, а люди на пляже стали засыпать на солнце, Маринелла залезла в воду. И почувствовала, как кожа зашипела, словно чеснок на сковородке. Сначала она сидела по шею в воде, разглядывая крошечный купальник Пины, загар Тани, веснушки Катерины и волосы Розарии, отливавшие фиолетовым под лучами солнца. Но потом подруги начали дурачиться, плескаться, кувыркаться и махать ногами, будто танцоры в «Фантастико»[55]. Пина устроила целое представление, рассказывая о своей подруге: они вместе учились в начальных классах, а потом подруга уехала в Рим и теперь танцевала в массовке на съемках передач телеканала Rai, где выступали сестры Годжи[56]. Тогда Маринелла наконец-то забыла о своем чудовищном теле, которое было вдвое больше, чем у подруг, и стала веселиться так, словно у нее не было ни веса, ни фигуры. Когда Катерина пожаловалась, что у нее пальцы стали похожи на чернослив, они улеглись в полосе прибоя, так что волны омывали им спины. Маринелла оперлась на руки, повернув лицо к солнцу и закрыв глаза, и стала слушать сплетни Пины. Она не заметила, что в ее сторону летит кожаный мяч. Мяч попал ей в висок, так сильно, что она упала прямо на Розарию. В голове запульсировала боль, к которой присоединились шок и ощущение унижения оттого, что ее ударили по лицу на глазах у всего пляжа.
– Ай, чтоб вас всех разорвало! Ну неужели надо непременно играть рядом со мной? Тут что, других мест мало?
Розария осмотрела ее голову со знанием дела, как врач в приемном покое.
– Марине, тебе плохо? У тебя лицо распухло, давай смочим водой.
Перед глазами у Маринеллы сверкали звезды, ей было трудно держать голову. Когда она встала, ее повело в сторону.
– У меня правда лицо распухло?
Катерина в ужасе ломала руки.
