Розария начала говорить еще на пляже и не замолкала. Ее голос звенел в голове Маринеллы, не давая передышки. Наконец изнеможение и любовь к подруге заставили ее согласиться.
– Я приду на вечеринку, Роза. Но поклянись, что в следующий раз мы пойдем на пляж без Пины. Я вообще не хочу ее больше видеть.
Розария дважды поцеловала скрещенные пальцы.
– Клянусь-клянусь.
Вивиана Петраццола разрешила Розарии в субботу переночевать в мансарде. А Патриция была непреклонна:
– Дома в одиннадцать. Когда вернется Лавиния, вы уже должны быть в постели.
Маринелла перерыла свой гардероб и гардеробы сестер. Единственной вещью, в которой она не напоминала занавес в цирке Орфей[58], было старое черное платье без рукавов, которое Лавиния купила по ошибке и которое Патриция должна была ушить, если они когда-нибудь вернут себе «Зингер». Увидев его, Розария завопила:
– Марине, ты серьезно? Ты словно на похороны собралась.
Но спорить по этому поводу они не стали.
Отец Катерины так и не отпустил дочь. Так что на террасе дома Эдуардо Канчелларо на улице Сегеста Розария и Маринелла застали только Таню и Пину. Они болтали с двумя мальчиками из десятого «А» и, похоже, были не рады, что их прервали.
– Умберто здесь, вон он, дальше, – прошептала Таня, и Розария заволновалась.
– Марине, скажи, смотрит он на меня или нет.
– Не смотрит.
– А сейчас смотрит?
– Роза, он не смотрит на тебя. Тебе обязательно спрашивать каждую минуту?
Розария спрашивала ее каждые полминуты. Наконец Умберто получил локтем в бок от Эдуардо Канчелларо; они перекинулись парой слов, а потом Умберто подошел к девочкам.
– Тебя зовут Розария? Я Умберто.
Несколько слов, рукопожатие – а Розария уже покраснела и вспотела.
– Выпьешь чего-нибудь?
– Нет, она не пьет, – ответила Маринелла.
– Даже стакан воды в такую жару?
На вечеринке собралось много людей. Какая-то пара прошла между ними, Маринелла на секунду отвлеклась, и Розария исчезла.
– Таня, ты не видела Розарию?
Подруга фыркнула – вопрос снова оторвал ее от болтовни. На этот раз она трепалась с парнем из восьмого «А», которого Маринелла прозвала Молотоголовым.
– Она с Умберто, Марине. Оставь ее в покое. И сама успокойся. Пина права, ты и правда зануда.
Но Маринелла никак не могла успокоиться. На вечеринках они с Розарией всегда держались вместе, словно привязанные. А на террасе чувствовался запах, от которого у нее кружилась голова: он исходил от странных сигарет, которые курили все и которые не были похожи на те, что Маринелла нюхала или видела раньше. Когда она во второй раз обходила террасу в поисках Розарии, путь преградил Эдуардо Канчелларо.
– Наконец-то ты пришла.
– Уйди с дороги, мне надо найти подругу.
– Забудь о ней, она развлекается с Умберто. Он хороший парнишка.
– Ты видел ее? Где она?
Он указал на Розарию и Умберто, которые весело болтали у столика с напитками.
– Я же сказал, он хороший парнишка. Поверь, он просто ее немного повеселит и вернет тебе счастливой. Я за него ручаюсь.
– Какая мне разница, что ты за него ручаешься, кто тебя знает? Чего ты вообще от меня хочешь? Мы говорили две минуты, а ты ведешь себя так, будто мы друзья.
– Давай поговорим еще, раз уж ты пришла на мою вечеринку.
– Мои подруги захотели прийти. Я бы лучше посидела дома.
– Как хочешь, но сейчас ты здесь. Я рад.
Эдуардо Канчелларо не был дураком. У него были хорошие оценки в школе, и, если бы он не увлекся футболом, отец с радостью оплатил бы ему учебу в университете. Может, позже он действительно взялся за ум и стал лучше, чем был в 1981 году. А может, и нет. Немало людей поступили в университет и совершенно не изменились, а то и стали хуже. В тот вечер, чтобы остаться наедине с Маринеллой, Эдуардо поручил Умберто отвлечь Розарию.
– Хочешь сигарету? – спросил он. И достал из заднего кармана джинсов пачку табака и несколько прозрачных бумажек. – Могу скрутить.
Маринелла внимательно изучила пачку.
– Я никогда не видела таких сигарет. Это они так странно пахнут?
– Эти пахнут жженой травой. Но тот запах, о котором ты говоришь, – это не совсем табак. Что выберешь?
Маринелла не поняла, о чем речь, но ей не хотелось задавать слишком много вопросов и показывать, что она ничего не знает.
– Подойдет одна из тех, которые куришь ты.
Эдуардо вынул из портсигара тонюсенькую прозрачную бумажку и положил себе на ладонь. Потом вытряс из пачки зеленые и коричневатые листики и рассыпал по всей бумажке. У него были тонкие пальцы с крупными суставами и короткими чистыми ногтями. Маринелла привыкла наблюдать за руками людей еще с тех времен, когда жила с синьорой Каролиной. «У хороших мужчин красивые руки, у опасных женщин – уродливые», – говорила та. Маринелла вынуждена была признать, что у Эдуардо Канчелларо руки красивые. На один конец тонкой бумажки он положил кусок бумаги поплотнее, оторванный от автобусного билета. Затем свернул бумагу, и получилась сигарета, похожая на те, что продаются в пачках. Все это Эдуардо проделал с таким серьезным выражением черных глаз, словно переживал важнейший момент в своей жизни. Заметив, что Маринелла смотрит на него, он просиял.
