Донато Кваранта покинул этот мир так же, как пришел в него: без крика, без боли. Проснувшись ранним ноябрьским утром, он опустил ноги на холодную плитку, нащупывая тапочки, – и почувствовал головокружение, тяжесть в животе и покалывание, распространившееся от руки к противоположной стороне тела. Он подумал, что подхватил сезонный грипп, потому что в его комнате над ризницей холодно, – надо бы попросить подбавить тепла, хоть и придется доплатить за отопление из собственного кармана, – и, дрожа, залез обратно под одеяло. Разок можно позволить себе не быть пунктуальным. Инфаркт настиг его во сне. Курцио Спино решил отменить ранние исповеди и отложить мессу до одиннадцати часов. Около двенадцати он поднялся в комнату отца Донато и нашел его в шерстяном колпаке, под двумя одеялами, натянутыми до самого носа. Далеко не сразу Курцио понял, что отец Донато не дышит. Будучи верным солдатом веры, он трижды осенил себя крестным знамением – этот священник был для него полковником. А Пеппино Инкаммиза поспешил в монастырь Святого Антонина, как будто смерть была всего лишь очередным затруднением, которое он мог разрешить одним своим присутствием. Он тряс, крутил и переворачивал с боку на бок тело Донато, словно умел воскрешать мертвых не хуже Господа Бога.
– Скорая помощь. Вы до сих пор ее не вызвали, чего ждете? – спросил он у Курцио Спино. Затем снова повернулся к Донато. – Вам нездоровится, падре, вам сегодня нездоровится.
Эта чехарда продолжалась добрую четверть часа. Когда Курцио снова вошел в комнату, Пеппино стоял у стены с ошарашенным видом, вздернув брови, словно повешенная на гвоздь марионетка. В руках он держал черную сутану Донато.
– Что мне теперь делать? – спросил его Курцио.
– Кофе, – Пеппино дважды моргнул. – Сделайте мне кофе, это поможет мне думать.
– Кофе, – повторил Курцио.
– Это поможет мне думать.
Санитары скорой помощи сказали Пеппино, что отец Донато – вне всякого сомнения – мертв, и только после этого он осознал случившееся. Пеппино не знал, как назвать то, что он чувствовал к этому священнику, и не знал, кем он сам ему приходился: не племянник и не сын – он никому не был ни племянником, ни сыном, – но за эти годы его любовь к Донато Кваранте выросла до огромных размеров. И вот теперь Пеппино снова остался один. Желудок у него крутило, а сердце разорвалось надвое.
К великому таинству смерти нужно относиться уважительно, чтобы не выглядеть олухом вроде Пеппино Инкаммизы. Маринелле казалось, что обе ее сестры на это мастерицы. В конце концов, они выросли в атмосфере похорон и знали, как все сделать правильно, даже если придется выглядеть глупо. Например, Патриция убедила всех, что мама хотела бы лечь в гроб в красном платье, с волосами, уложенными как на Рождество; а Лавиния рассказывала, что сам Себастьяно Кваранта пришел забрать мамушку Розу из больницы, чтобы сопроводить на тот свет.
Когда пришло время дяди Донато, Лавиния взяла на себя руководство церемонией – от погребальных пожертвований церкви Святого Антонина до цветочных украшений на алтаре. Она составила список в блокноте и вычеркивала карандашом каждый выполненный пункт. Патриции было поручено торговаться: она всем говорила, что похороны должны быть достойны великого человека, каким был дядя Донато, но не должны противоречить идеалам бедности, которые он проповедовал всю свою жизнь.
Когда Маринелла думала о дяде, который всегда ворочал деньгами и сговаривался с разными людьми о сделках, ей никак не казалось, что он был беден. Но она была потрясена, узнав, как мало денег сестры потратили на шикарные похороны. Через два дня после смерти дядя Донато лежал перед алтарем церкви Святого Антонина в ореховом гробу, облаченный в черную сутану с бархатной отделкой, утопая в море пурпурных гладиолусов, которые заполняли каждый уголок церкви, испуская сладковатый, резкий аромат. Похоронно зазвонили колокола, и прихожане со всей округи устремились в церковь. За несколько минут ее единственный неф заполнился людьми в наряднейших платьях, и по скамьям побежал соболезнующий шепоток. Маринелла сидела рядом с сестрами, Адой и дядей Фернандо, чувствуя себя изгнанницей. Прежде чем Санти Маравилья прогнал их в тот вечер, когда Патриция наставила на него нож бабушки Розы, они росли на этих улицах, и люди хорошо их помнили.
Было много знакомых лиц, даже Маринелла их узнавала. Торговка рыбой с губами в форме сердечка; газетчик, похожий на бульдога; галантерейщица с косичками; все они постарели, но Маринелла помнила, как встречала каждого из них в другое время, в другой жизни, когда они с матерью ходили по делам.
– Когда будем на улице и в магазинах, всегда держись рядом со мной. Поняла, Марине? А если заблудишься, нужно позвать карабинеров.
И Маринелла сжимала пальцы Сельмы или цеплялась за ее маленькую авоську.
– Какая славная девчушка, какая красавица, так похожа на куклу Сусанну, – соловьем заливалась синьора Ньяция из молочной лавки и каждый раз давала ей карамельку «Амброзоли».
