Зеленая дверь выглядела так же, как тогда, когда они ушли; на ней сохранился след с того раза, когда Маринелла задела ее трехколесным велосипедом, доставшимся ей от сына цветочницы. Патриция нажала пальцем на кнопку домофона. Раздался голос синьоры Каролины:
– Кто там?
– Патриция. Открой, мне нужно увидеться с отцом.
Повисло молчание, и Маринелла на миг поверила, что синьора Каролина продержит их под дверью весь вечер. Это было бы похоже на нее – и куда логичнее, чем если они поднимутся по лестнице, словно и не было всех этих лет. Патриция, конечно, будет в ярости, но успеет успокоиться, пока будет бежать обратно на улицу Данте. Вместо этого, к удивлению Маринеллы, домофон дважды пискнул и входная дверь открылась. Патриция за руку потянула Маринеллу внутрь.
– Идем, – повторяла она как заведенная на каждом шагу, пока они не поднялись на второй этаж.
Каролина Бранкафорте была такой же, какой Маринелла ее помнила, до последнего волоска на голове. Она стояла в дверях, выпятив грудь и широко расставив руки, занимая собой все свободное пространство – шаль с бахромой, волосы высоко уложены, глаза горят. И смотрела на них, как на двух бабочек-вредительниц, выпорхнувших из банки с макаронами.
– Гороскоп предупреждал, чтоб я береглась сглаза в первой половине года, но я думала, что у меня еще несколько дней в запасе.
– Я ищу отца, – сказала Патриция.
Каролина подалась вперед, чтобы рассмотреть Маринеллу.
– Ты выросла. Я всегда говорила вашему отцу, что вы не голодаете.
Патриция задвинула Маринеллу себе за спину.
– Он дома или нет?
– Мне жаль. И ему тоже будет жаль, что он пропустил эту встречу. Санти нет дома, можешь уходить.
Она уже закрывала дверь, когда рядом с матерью появился Иларио Маравилья – почти метр ростом, с каштановыми волосами и прозрачными глазами Санти Маравильи.
– Кто это, мама?
– Никто, радость моя, никто. Возвращайся в дом. – Каролина заслонила его от взгляда Патриции, словно от когтей свирепого зверя.
– Как он вырос.
Маринелла не думала, что произнесла это вслух, глядя на веселого ребенка, у которого были та же фамилия, тот же цвет глаз и тот же отец, что и у нее.
– Он уже умеет читать и писать, хотя занятия начинаются в сентябре. – Взгляд синьоры Каролины на мгновение стал менее пугающим. – Такого умного ребенка свет не видывал.
– Ну тогда, может, хотя бы он услышит то, о чем я хочу у тебя спросить. Может, мне больше понравится говорить с твоим гениальным сыном, чем с тобой.
Патриция говорила презрительным тоном, и на лице Каролины вновь появилось недовольство.
– Если тебе нужны деньги, я не могу тебе их дать. Но предупреждаю, у твоего отца их сейчас тоже просить не стоит.
– Мне нужны вещи моей матери, Кароли, – выпалила Патриция на одном дыхании. – У тебя тут вещи, которые вам не принадлежат. Я забираю их раз и навсегда.
Синьора Каролина на мгновение потеряла дар речи, возможно, потому, что была поражена до глубины души. И Патриция воспользовалась этим, чтобы продолжить:
– Мы зайдем в дом, заберем свои вещи, и ты нас больше никогда не увидишь. Слово даю.
Каролина прислонилась к дверному косяку, вцепившись пальцами в шаль.
– Ну тогда покажите, что вы хотите забрать.
Может, синьора Каролина растеряла волю к борьбе. Может, сейчас ее волновал только ее гениальный сын.
Дом на улице Феличе Бизаццы стал совсем другим, Маринелла не узнавала ни одного уголка. На месте голубого дивана, гордости и радости Санти Маравильи, теперь стоял длинный белый кожаный Г-образный диван в окружении журнальных столиков, уставленных вазами и кувшинами. Исчез даже буфет из оливкового дерева, который закрывался на ключ: Каролина поставила полированную мебель, изящные стулья и столы с алюминиевыми ножками. Вместо старых стеклянных светильников на потолке появились новые, плоские, зеленоватые, как в больнице. Даже пол из мраморной крошки был почти полностью скрыт нелепыми ворсистыми коврами. Маринелла могла только представить, каких усилий стоило Патриции не смотреть на свою любимую террасу, где она когда-то проводила целые дни, сажая луковицы и подрезая лозы. Сестра твердым шагом направилась в комнату, где они когда-то спали втроем и где она каждый вечер придумывала для Маринеллы истории о пиратах и призраках. Каролина сделала из этой комнаты что-то вроде гладильной, кровати исчезли, как и шкаф со всем его содержимым. А как тщательно Лавиния прятала мамины вещи в гардероб, словно они должны были храниться там вечно. Маринелла и Патриция посмотрели в угол комнаты: там, полускрытый неглаженым бельем и двумя длинными шторами, которые нужно было подшить, стоял «Зингер».
– Марине, – сказала Патриция, указывая подбородком, и они принялись раскапывать швейную машинку с таким рвением, что синьора Каролина тут же выхватила вещи, которые лежали сверху.
– Только попробуйте порвать мне новые шторы, и я вас заставлю заплатить за них.
