Для Лучано Вальо удача, доверие, романтика не имели никакого значения. По его мнению, Италия не могла проиграть. Это был вопрос статистики.
Если они не были в магазине, то прогуливались по набережной. А если не гуляли, то сидели на скамейке в парке Форо Италико и говорили обо всем: от смерти генерала Далла Кьезы и Грейс Келли[79] до пресловутых компакт-дисков, которые скоро придут на смену виниловым пластинкам. Нужно быть во всеоружии, чтобы не прогореть. Маринелла и Лучано провели вместе все лето. По субботам они ходили на пляж, а если шел дождь – в кино, хотя Маринелла отказывалась идти во «Фьямму», где работала Лавиния. Они с Лучано бродили туда-сюда, сидели на скамейках, разговаривали, слушали пластинки, но в основном целовались. Сначала он целовал ее только в губы, потом везде. Маринелла решила, что ее грудь не такое уж и наказание: если она нравится Лучано – а ему она нравится, – то почему не должна нравиться ей? В моду вошли купальники из лайкры, обтягивающие, но удобные, и Маринелла купила два – черный и красный. В общем, ей было хорошо.
Осенью Маринелле пришлось уйти из музыкального магазина и вернуться в школу, как было условлено. Теперь, когда они виделись реже, желание целоваться стало гораздо сильнее, и вот однажды днем, уверенная, что сестры вернутся только вечером, Маринелла пригласила Лучано в мансарду. Они начали целоваться, еще не закрыв входную дверь, и голос Патриции прозвучал как гром среди ясного неба:
– Маринелла.
Мало что так пугало Маринеллу, как голос старшей сестры, который произносит ее полное имя.
– Не думала, что ты здесь.
– Мы как раз уходим.
– Могла бы и сказать, что будешь дома.
Этих трех фраз хватило, чтобы Патриция взвилась, словно разъяренный бык.
– Если я тебе мешаю, я уйду. – Ее черные глаза сфокусировались на бледном лице Лучано, как сценические прожекторы. – А ты кто?
– Лучано Вальо, синьора.
– Какая еще синьора, это моя сестра.
– И что, она не синьора?
– Я не знаю, синьора я или нет, зависит от того, кто ты такой. Сколько тебе лет, двадцать пять, тридцать?
– Двадцать два.
– Ей через месяц будет восемнадцать.
– Патри, перестань.
Маринелла смотрела так умоляюще, что Патриция немного ослабила напор.
– Ты тот парень из магазина пластинок?
– Да, синьора, – повторил Лучано.
– Опять ты с этой синьорой. Слушай, так еще хуже, она чувствует себя более важной, чем на самом деле.
– Марине, я бы на твоем месте заткнулась, – прошипела Патриция. Затем повернулась к Лучано: – А я не синьора.
Лучано кивнул.
– «Но та, в чьей жизни есть все звезды».
Патриция посмотрела на него, прищурившись.
– Лоредана Берте. Это ее песня[80].
– Нам пора.
Маринелла вклинилась между ними и уже тащила Лучано к выходу, когда входная дверь распахнулась. Вошла Лавиния, нагруженная пакетами с покупками.
– У нас гость?
Поскольку беда никогда не приходит одна, в эту среду, когда дома никого не должно было быть, Маринелла попалась не одной, а сразу двум любопытным сестрам.
– Мы как раз собрались уходить.
– Нет, зачем же? Оставайся на ужин, Лучано, я готовлю пармиджану.
– Ему нужно идти.
– Вообще-то я могу остаться на ужин. Спасибо.
Лавиния просияла: дай ей волю, и она бы устраивала ужины и приемы каждый вечер.
– О, я так рада. Марине, иди помоги мне. Порежь баклажаны, а я приготовлю соус.
Уныло бредя за сестрой на кухню, Маринелла услышала позади голос Патриции:
– Лучано, да? Садись. Тебе правда хватает на жизнь дохода от магазина пластинок?
Маринелла тяжело вздохнула.
Ужин, однако, прошел не так уж плохо.
Взаимодействие Лучано и Патриции поначалу напоминало рукопашную, но еще до мороженого почти превратилось в нормальную беседу. По части рок-музыки они не сошлись, но во взглядах на «Антологию Спун-Ривер»[81] и творчество Фабрицио Де Андре[82] достигли взаимопонимания. С Лавинией же все сложилось как нельзя лучше: Лучано постоянно хвалил ее пармиджану и домашний хлеб, а она то и дело хвалила его за предприимчивость в бизнесе. Маринеллу это устраивало. Она только не понимала, почему Лучано говорит Патриции «вы», а Лавинии тыкает. Как бы то ни было, вечер закончился без потерь. Лучано настоял на том, чтобы помочь убрать со стола, чем угодил обеим сестрам и заслужил право провести двадцать минут наедине с Маринеллой в гостиной, пока те мыли посуду на кухне.
– Моя комната наверху.
Лучано, не будучи дураком, уже прозвал Патрицию тигриным глазом[83] и не помышлял сунуть нос в комнату Маринеллы.
– Буду иметь это в виду в следующий раз.
А пока он с любопытством подошел к стене в коридоре, где в рамках из корня под полированным стеклом висели пять фотографий.
– Можно посмотреть?
Эта композиция была гордостью и радостью Патриции. Маринелла частенько забывала об этом маленьком алтаре, хотя и проходила по коридору по сто раз в день, направляясь в свою комнату.
– Если хочешь.
Лучано разглядывал стену так, словно попал в картинную галерею на вилле Дзито, – переводил взгляд с одного снимка на другой, откидывая волосы с лица, скрещивал руки на груди, указывал на фотографии.
– Вот это наверняка твоя мама, она очень похожа на Лавинию.
