Маринелла уже перестала удивляться тому, насколько ее сестры не понимают, что с ней происходит. В последнее время Лавиния казалась еще более странной, чем обычно. В кинотеатре у нее появилась новая коллега, Мара, милая девушка, она познакомила Лавинию со своим братом, летчиком Марчелло, и они встречались уже несколько месяцев. Непохоже было, что у них большая любовь, но Маринелла была рада, что сестра наконец-то рассмотрела вариант влюбиться не в Пеппино Инкаммизу, а в кого-то еще. О том, чтобы обсудить эти темы с Патрицией, не могло быть и речи: ту волновало только, чтобы у Маринеллы были хорошие оценки и чтобы она не попадала в неприятности. А стоило включить в мансарде одну и ту же песню четыре раза подряд, как Патриция начинала стучать метлой в потолок. Поэтому Маринелла потащилась домой к дяде Фернандо, прихватив с собой пластинки, которые ей одолжил Лучано. Вместе с Адой они двадцать раз прослушали «Wuthering Heights»[77], чтобы убедиться, что история там не отличается от рассказанной в книге.
– Где ты купила эту пластинку? Она замечательная, ты должна и мне такую купить. Я дам тебе денег, – сказала Ада.
– Это мне дал брат подруги, он разрешает мне работать в его магазине, «Тамбурин», знаешь такой? На улице Армафорте. Его зовут Лучано, он знает все о музыке, и у него полная комната пластинок, так что он одолжил мне несколько, чтобы я тоже могла узнать что-то новое.
– А откуда ты знаешь, что у него полная комната пластинок?
– Я была там в прошлый раз.
Ада нахмурилась.
– Но мы сразу же вернулись на террасу, где были все остальные. Мы вместе смотрим матчи у них дома, когда играет сборная.
– А какой он, этот Лучано?
– В каком смысле?
– Высокий, низкий, блондин, брюнет, симпатичный?
Маринелла пожала плечами:
– Ну да.
– Что «да»? – Ада понизила голос, чтобы ее не услышал дядя Фернандо. – Марине, упущенного не вернешь. Неужели ты хочешь закончить, как твоя сестра Лавиния?
В тот вечер Маринелла заглянула к Розарии. Вообще-то она не умела рассказывать о себе: хихикала, перескакивала с одного на другое, скупо роняла жалкие крошки, держа основную часть истории при себе. Однако в этот раз Маринелла сама себя не узнавала: ее сердце распахнулось, словно окно в лето, а язык развязался, стоило ей встретиться с лучшей подругой. Розария пообещала себе приглядеть за ней во время следующего матча, с Польшей. Лучано места себе не находил. Прислонившись к красной бетонной стене рядом с телевизором, он покусывал ноготь на большом пальце. Его волнение не улеглось даже после того, как Италия выиграла со счетом 2:0 благодаря дублю Паоло Росси, и он почти не говорил с Маринеллой.
– Привет, ты выздоровела?
– У меня не было мононуклеоза. Сестра вечно преувеличивает.
– Завтра пятница, тебе не надо приходить в магазин. Отдохни.
– Хорошо.
– В понедельник мы станем чемпионами мира. Я это чувствую.
– Если так говорить, накличешь несчастье.
– Счастье тут ни при чем, это статистика. Видела, какая сегодня игра?
Подруги шли домой молча, и Маринелла изо всех сил сдерживала слезы. Во всем виновата Лавиния. Мононуклеоз! Как ей такое в голову пришло? Розария покусывала губу, пытаясь разрядить атмосферу:
– В этом году все мужчины сошли с ума из-за этой сборной. Только о ней и думают. Хорошо хоть, что через три дня все закончится, даже если мы не выиграем.
– Я не приду на следующую игру, Роза.
– Как это? Финал же.
В воскресенье 11 июля 1982 года над шестиэтажным жилым домом на площади Принчипе Ди Кампореале развевался флаг, огромный, словно ковровая дорожка, которой застилают ступени театра Массимо на Рождество, только не красный, а зелено-бело-красный. Его закрепили на бельевых веревках и накрыли им всю террасу. Подойдя поближе, Маринелла поняла, что это не одно полотнище, а несколько флагов, собранных в один огромный. Прохладный, влажный вечерний ветер надувал этот гигантский флаг, словно парус, и опускал его на ряды стульев, окрашивая напряженные лица сидевших там людей в красный, белый и зеленый цвета.
Даже спустя годы Маринелла помнила воодушевление перед началом матча. Таня скакала как кузнечик: она услышала, что стену снесут, если Германия выиграет этот матч. Маринелла не слышала разговоров и в то же время слышала все. Шипение откупоренного Peroni, запах лука и помидоров, поднимающийся от сковородок со сфинчоне[78]. Розария обнимает ее рукой, словно Маринелла собирается выйти на поле вместо Паоло Росси. Влажный ветер под навесом из итальянских флагов. И Лучано, который появился из ниоткуда и сел на корточки рядом с ее стулом в предпоследнем ряду, где триколор окрашивал лица в красный цвет.
– Марине, я должен спросить тебя сейчас. Сегодня Италия победит, и завтра я не открою магазин. Ты поедешь со мной на море? Вдвоем, как все нормальные люди. Моя сестра говорит, что я тебя достал разговорами о музыке, поэтому ты больше не работаешь в магазине. Но, честное слово, я докажу, что могу говорить и о других вещах, кроме музыки. Завтра. Ты поедешь?
– А если Италия проиграет?
– Поверь мне, она не проиграет.
