Однако Лучано Вальо, похоже, не собирался испытывать на практике приобретенные Маринеллой навыки. Она придумывала сложные схемы – приглашала его к себе, когда сестер не было дома, заглядывала в магазин в обеденный перерыв, когда он был совершенно один, – но Лучано всякий раз отказывался сделать еще один шаг. И это выглядело естественно, даже когда Маринелла была уже настолько уверена в их чувствах, что все эти заминки разрывали ее сердце на части. Если она пыталась настаивать, Лучано деликатно отстранялся. Если протесты Маринеллы перерастали в упреки, он смеялся:
– Потерпи, Марине. А то у меня будут неприятности из-за тебя.
Розария заявила, что Лучано Вальо – джентльмен и что Маринелла должна радоваться тому, как ей повезло. Таня заткнула уши и сказала, что не хочет знать, что у Маринеллы с ее братом, чтобы не волноваться; а жаль, ведь она единственная могла дать Маринелле хороший совет насчет Лучано. Однажды днем, когда расстроенная Маринелла вместе с Розарией и другими подругами сидела на стенке у «Тамбурина», наблюдая, как Лучано расставляет на полках новые поступления, ее просветила та, от кого она ничего подобного не ожидала, – Катерина Боккадамо, которая рисковала умереть непорочной, так и не дождавшись, когда отец разрешит ей погулять с мальчиком. Послушав разговор девочек, Катерина заявила:
– Что тут непонятного? По-моему, очевидно, что твой Лучано ждет, пока тебе исполнится восемнадцать. Раньше нельзя.
Внезапно водительские права перестали быть главной причиной, по которой Маринелла не могла дождаться, когда наступит 23 октября.
Обычно день рождения не имел для нее никакого значения, но в ту субботу, когда ей исполнялось восемнадцать, Маринелла распахнула глаза уже в семь утра. С рассвета Лавиния плакала на кухне, приговаривая, что время бежит слишком быстро, – Маринелла родилась лишь вчера, а сегодня она уже совершеннолетняя. На завтрак сестра испекла ее любимый пирог из песочного теста с рикоттой, а остаток утра провела у плиты, готовя обед на двадцать персон, хотя ждали только дядю Фернандо и Аду. Патриция сделала сестре лучший подарок, не пригласив Козимо: тот пожелал Маринелле всего хорошего, и этого было достаточно. Перед обедом в домофон позвонил Пеппино Инкаммиза; Маринелла спустилась и поднялась обратно с огромным букетом цветов и пластинкой «Love over Gold»[84] группы Dire Straits. Патриция сморщила нос – чего она не выносила, так это того, как ловко Пеппино Инкаммиза выбирал подарки. В остальном праздник прошел так же, как прочие; в день рождения она больше обычного скучала по Сельме и Розе.
Дядя Фернандо и Ада завалили ее подарками: куча новых пластинок, включая последний альбом Фила Коллинза, пара тех рваных джинсов, которые Патриция не одобряла, и, конечно же, столь желанный курс в автошколе. Дядя Фернандо предложил купить ей машину, когда придет время, но Патриция отрезала:
– Посмотрим.
После торта Лавиния поставила на стол синюю бархатную коробочку.
– Это от нас. Такую же носила мама: она бы отдала тебе свою, но кто знает, где она теперь.
Патриция закатила глаза.
– Кто знает, где она теперь… В ящике у синьоры Каролины. Где еще ей быть, скажи на милость?
Маринелла посмотрела на золотую цепочку, утопленную в бархате.
– Спасибо, очень красиво.
Она уже знала, что никогда не наденет эту вещь, – потому, что побоится ее потерять, и потому, что цепочка выглядит так, словно ей тысяча лет. Но главное – внимание, не говоря уже о том, сколько денег сестры потратили на цепочку, бедняжки.
Впрочем, Маринелле было наплевать на драгоценности, даже если бы это были сокровища короны: она не могла дождаться, когда дядя Фернандо с Адой уйдут, чтобы наконец начался ее настоящий день рождения. Розария ждала на углу улицы Серрадифалько, чтобы вместе отправиться на вечеринку, которую устраивали для нее на своей террасе Таня и Лучано; словно нарочно, 23 октября в город на один вечер вернулось лето, так что Маринелла надела новенькие джинсы и одно из своих любимых боди. Она взяла с собой сумочку и положила туда кошелек, ключи и драгоценные презервативы Патриции.
– Я ухожу, пока! – крикнула она и, не дожидаясь ответа, спустилась по лестнице, прыгая через две ступеньки и не держась за перила, а затем торопливо зашагала по тротуару.
И остановилась, услышав голос:
– Привет, Марине.
Санти Маравилья стоял, прислонившись спиной к стене. Руки в карманах серых парусиновых брюк со стрелками, ботинки начищены до блеска, как ему всегда нравилось. Он как будто стал ниже ростом, а может, и нет, но точно похудел, щеки ввалились, а глаза были какими-то водянистыми. Он почесал голову, покрытую серебряными волосами, огляделся по сторонам и перевел взгляд на Маринеллу. Ей пришлось моргнуть два, три, четыре раза, чтобы убедить себя в том, что все это ей не привиделось и отец действительно здесь, перед их домом на улице Данте. Он выглядел хрупким, как хрустальные статуэтки, которые держала в витрине синьора Романа из лавки бонбоньерок на площади Лолли.
