Запах лошадей напомнил Маринелле зимний воздух, врывавшийся в окно коляски, и ей показалось, что шеи вновь касается лента, которая развевалась на шляпе матери, когда Маринелла сидела у нее на коленях. Но отцу она солгала:
– Нет, не помню.
И ускорила шаг.
Однажды днем Санти Маравилья почувствовал себя плохо. Маринелла увидела, как он по-стариковски сидит на скамейке у виллы Мальфитано. Запыхавшийся, со слезящимися глазами, Санти поочередно засовывал дрожащие руки в карманы пальто, не желая тушить сигариллу.
– Пойдем в бар, сегодня слишком холодно для прогулок.
– Ну еще чего, – заспорил отец. – Когда ты была маленькой, мы ходили по нескольку километров, искали жуков. Понятия не имею зачем. И кого мы тогда искали, тараканов?
Они искали божьих коровок, ходили туда-сюда по улице Феличе Бизаццы, потому что кто-то сказал Маринелле, что божьи коровки приносят удачу, и она захотела каждый день находить хотя бы одну.
– Ты сказала Патриции, что она должна прийти ко мне? – пробормотал Санти.
– Сказала, – солгала Маринелла.
– Я стар, Марине. – Санти выдохнул холодное облачко, которое смешалось с дымом от тлеющей сигариллы. – Почки больше не работают, мне постоянно хочется помочиться, но я не могу, и мне больно. Скажи Патриции, что она должна прийти. Вы все должны прийти.
Несколько дней Санти не появлялся. Поэтому однажды после ужина Маринелла решилась рассказать сестрам о своей встрече с отцом. Она не стала говорить, что виделась с ним несколько раз и ходила в разные места, рассказала только, как вечером в день рождения Санти встретил ее у дома, поздравил и попросил о встрече со всеми тремя дочерьми.
Сестры сидели и слушали, не перебивая. Лавиния не выспрашивала дурацкие подробности, как делала обычно, Патриция не вставала и не расхаживала нервно по комнате. В конце концов, видя, что сестры пялятся на нее, как две рыбки в аквариуме, Маринелла сама спросила:
– Ну, что будем делать?
Патриция Маравилья дважды стукнула ногтем безымянного пальца по деревянному столу – тик-так, – как судья молотком. Потом вздохнула.
– Марине, я, кажется, все выбирала за тебя с самого твоего рождения. Книги, школу, одежду, дома. Правильно я поступала или неправильно? Кто знает. – Патриция смотрела в никуда, но за ее взглядом хотелось следить, хотелось увидеть его выражение. Этот талант она унаследовала от Санти Маравильи. Наконец она решилась: – Я должна подумать об этом.
Лавиния тем временем принялась убирать со стола.
– А ты что скажешь? Может, он и правда болен.
Но сестра не проронила ни слова и ушла на кухню, держа в руках тарелки. На следующее утро Лавиния проснулась до рассвета, чтобы пойти на рынок, как учила ее мамушка – «Зимой лучшие артишоки достаются тому, кто приходит первым», – и Маринелла не застала ее на кухне, когда вышла к завтраку. Вместо Лавинии на кухне была Патриция. Она только что сварила кофе и налила себе чашку. Потом плеснула немного в теплое молоко Маринеллы и прокашлялась.
– Если он снова спросит о нас, скажи, что мы с Лавинией заняты. А ты, если захочешь пойти к нему домой, иди. Он твой отец.
Есть вещи, в которые невозможно поверить, когда слышишь или читаешь о них. Санти Маравилья умер в то самое декабрьское утро. Примерно тогда, когда Маринелла принимала холодный душ. Водонагреватель в доме всегда ломался с наступлением зимы, и Маринелла поспешно и сердито звонила дяде Фернандо, чтобы тот его починил. Однако в то утро телефон был занят, и ей пришлось мыться холодной водой; Фернандо разговаривал с синьорой Каролиной, которая поручила ему сообщить сестрам, что Санти умер. У него были больные почки, и болезнь была очень серьезной.
В то утро Маринелла не пошла в школу, но не предупредила Розарию о своем отсутствии. Ей нужно было многое рассказать подруге, и она сделает это позже, но сейчас она бежала по улице Феличе Бизаццы, от одной автобусной остановки до другой, как в дни забастовки водителей. Она и сама не знала, зачем ей бежать. Как в дни забастовки водителей.
Синьора Каролина ждала у двери и плакала, а может, она была вне себя от ярости на мужчин, которые напивались до беспамятства, а потом врезались на машине в стены или умирали во сне из-за того, что отключились почки и печень. Могли бы заранее подумать о последствиях, заранее, а не тогда, когда их дети уже остались сиротами. Иларио она даже не пускала в комнату.
– Мой милый мальчик, что толку ему видеть папу мертвым? Отец был нужен ему живым.
Маринелле этот ребенок казался каким-то инопланетянином – он не моргал, не говорил ни слова, оставался там, куда мать его приткнет. Словно не распоряжался даже собственным телом, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно передвигаться по дому. Когда-то Маринелла мечтала о брате, младшем брате, которого могла бы учить тому, что объясняли ей Патриция и Лавиния. Но теперь это уже не имело значения.
Санти ждал Маринеллу в спальне.
