Комната была другой, и, конечно, синьора Каролина первым делом сменила матрас. Тем не менее Санти Маравилья умер там же, где умерла Сельма. Конечно, у него не было ни Патриции, чтобы стеречь дверь, ни Лавинии, чтобы сидеть у постели: но у него была Маринелла, которая сидела на одеяле в ногах и могла только смотреть на него. На свою мать она тоже могла только смотреть.
Патриция просидела всю ночь за деревянным столом, не сомкнув глаз. Она смотрела на стену с фотографиями, которые так любила и среди которых не было ни одного портрета отца. Сперва она сказала, что не пойдет на похороны – «Ты иди, мне не хочется», – но потом Маринелла заметила ее у деревянной двери церкви Святого Доминика. Темный силуэт, будто укрытый черным покрывалом грозовых туч, которые преследовали ее всю жизнь. Патриция не посетила погребение на кладбище Ротоли, где похоронили Санти, и прошло много лет, прежде чем она решилась принести цветы на его могилу. Но и тогда она стала приходить совсем ненадолго, и каждый раз после этих визитов у нее портилось настроение и болела голова.
– Мне не хочется, Марине. Прости, но мне просто не хочется.
Отказываясь идти на похороны Санти, Лавиния употребила те же слова, что и Патриция, но, в отличие от сестры, не пришла и в церковь. Когда Лавиния принимала решение, никто не мог ее переубедить: будь жива бабушка, возможно, она бы ее уговорила, сказала бы, что надо все обдумать и что внучка потом пожалеет. Но бабушки не было, как не было никого, кто мог бы понять Лавинию.
– Я снова встречу его, когда придет время, и спрошу, о чем он думал всю жизнь. В нашем распоряжении будет целая вечность: он успеет все объяснить, а я успею понять, – сказала Лавиния, меча молнии сухими глазами. – Если не пойму, значит, я действительно тупая. А он все это время был прав.
На похороны не пришел и дядя Фернандо, и уж тем более Ада. Зато через десять минут после начала службы появился Пеппино Инкаммиза: он слишком много о себе мнил и всегда хотел, чтобы за ним оставалось последнее слово, но в их семье не было ни единой смерти – хорошей или плохой, Кваранты или Маравильи, – свидетелем которой он бы не был.
Лучано решил сопровождать Маринеллу. Она долго отказывалась, но в конечном итоге была рада, что он рядом. В тот вечер она не лгала сестрам: они обе знали, что она с Лучано. На террасе жилого комплекса на площади Принчипе Ди Кампореале, в шестиэтажном доме, выходившем окнами на виллу Мальфитано, несмотря на то что ночью на улице было холодно, Маринелла, плача на плече у Лучано, рассказала ему всю историю Санти Маравильи. Рассказ вышел бессвязный, и Лучано понял не все. В потоке разрозненных эпизодов, исторгавшихся из уст Маринеллы, были и ножи мамушки Розы, которыми Патриция орудовала, как мечами, в тот вечер, когда отец выгнал их из дома, и воспоминания о лавке на улице Феличе Бизаццы, где Санти проводил инвентаризацию деликатесов и время от времени угощал Маринеллу сыром марки «Сусанна». У нее жгло в носу от краж синьоры Каролины, от матрасов, которые Лавиния несла по лестнице, от сострадания Пеппино Инкаммизы, от того, как дядя Фернандо подобрал их на улице, словно бездомных котят. И все эти унижения смешивались с проклятиями бабушки Розы и закопанными персиковыми косточками, а в груди сплетала кольца змеючесть при мысли о годах, которые отец потратил впустую, храня упрямое молчание и не желая видеть дочерей.
Лучано слушал эту эпопею, дуя на свои замерзающие руки и бдительно следя, чтобы истерические слезы Маринеллы не перешли в рыдания, от которых перехватывает горло и начинается мучительный кашель, а если такое все же происходило, он стучал ее по спине, как будто ей вода попала не в то горло.
– Спокойно, Марине, спокойно.
Он пытался упорядочить все эти истории и в глубине души надеялся, что ему не придется когда-нибудь отвечать на связанные с ними вопросы, потому что, честно говоря, понял хорошо если половину. Но он остался и выслушал все. И еще до рассвета дал Маринелле то, чего она так хотела, – на жестком полу террасы, поверх груды одеял, принесенных именно ради этого. Когда она спросила, почему он ждал так долго – хотел, чтобы она достигла совершеннолетия? – Лучано рассмеялся.
– Марине, я тебе что, инструктор по вождению? Я ждал, потому что люблю тебя.
В ту ночь Маринелла не сомкнула глаз. Причин тому было много, плохих и хороших. Лучано, хоть и обещал, что тоже не будет спать, храпел рядом, как пастушья собака; стараясь не разбудить его, она натянула одеяло до подбородка и лежала на спине, глядя в небо над террасой. Из голубого оно стало фиолетовым, затем розовым и оранжевым. Эти цвета предвещали солнечный день, и первые робкие лучи на востоке были почти теплыми, даже в этом странном декабре. Маринелла вытянула руки перед собой, ладонями к небу, разжимая и сжимая пальцы, чтобы разогнать кровь. И солнце проникало сквозь тонкую кожу ее рук, заставляя их сверкать, подобно стеклу, прогоняя оцепенение и холод ночи.
