Сельма подумала, что теперь, когда Санти Маравилья собирается на ней жениться и свозить ее в путешествие по всем четырем деревням, а заодно, быть может, в долину и на море – или, о чудо, даже в город! – она могла бы сама сшить себе модное платье. Блондинкам рекомендовали одеваться в голубое и зеленое; она станет в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо первой, у кого будет платье, сшитое по выкройке из журнала, не такое, как у других. Сельма решила, что посвятит себя голубому или зеленому платью, как только закончит свадебный наряд, который шила из тканей, подаренных на свадьбу Пряхой; она занималась этим каждый день, придя с работы и переделав все дела по дому и в харчевне. Покончив со своими многочисленными обязанностями, она садилась на матрас на втором этаже, поскольку несколько недель назад было решено, что в ее любимом заднем дворике построят новый дом, а передний дворик, по словам Розы, был неподходящим местом для того, чтобы шить свадебное платье. Сельма не любила находиться в помещении. Как только мерк свет, она начинала задыхаться и нервничать. Но все же она дошила свое белое платье в комнате на втором этаже харчевни, а во дворе потихоньку вырос дом, где она будет жить с Санти Маравильей.
Когда Роза впервые увидела дочь в новом платье, оно показалось ей слишком тесным.
– Как будто мы пожадничали и купили подержанное.
Белое платье не было тесным, оно было именно таким, как хотела Сельма: закрывает тело от шеи до щиколоток, лиф расшит волнами и застегивается сзади на тридцать маленьких пуговиц, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга. Да что ее мать знала о моде!
Свадебный пир, который Роза устраивала в харчевне, готовился с невиданным размахом. Каждый день крестьяне присылали ящики с овощами и фруктами, вино и свежее мясо. Несколько деревенских девушек пришли помогать Розе на кухне, а их парни вместе с братьями Мыльнянки достраивали дом – на этаж выше харчевни и из настоящего кирпича, а не из камня, как стены сараев. Фернандо протискивался через эту толпу, мрачный, как грозовая туча. Воспользовавшись суетой и беспорядком на заднем дворике, он решил отремонтировать две небольшие кладовые над винным погребом и обновил эти маленькие сырые комнатки – вычистил и выбелил стены, заделал трещины в полу. Потом поставил туда стол, кровать, таз для умывания и поселился там. Теперь, когда Сельма выходит замуж, сказал он, ему больше не пристало спать с матерью на втором этаже харчевни: он мужчина, ему нужно время от времени бывать одному. Роза уже несколько лет не понимала своего старшего сына, ведь ему давно пора было жениться и завести детей; но она позволила ему поступить по своему усмотрению, потому что все ее мысли в тот момент занимала подготовка к свадьбе Сельмы.
Церемония закончилась быстро. Женщины из Сан-Ремо, знавшие Сельму с детства, начали плакать, глядя, как она идет к алтарю, – светлые волосы прикрыты белой вуалью, за букетом живых цветов тянется шлейф дивного аромата. Проповедь Донато то и дело заглушали рыдания, и никто не слышал, как он читал отрывок из Евангелия о браке в Кане Галилейской, где Господь превратил воду в вино. Когда пришло время произносить свадебные обеты, те, кого не растрогало зрелище, предпочли дождаться жениха и невесту в харчевне. Сельма обходила гостей, разнося свадебные сладости – белые розочки из миндальной пасты, – и ей казалось, что на ее свадьбу пришли все; а больше всего ее ошеломил свадебный обед, плавно перетекший в ужин. Только поздним вечером, когда еда закончилась, а кувшины с вином показали дно, жители деревни принялись расходиться. Роза поцеловала Сельму, сказав, что Санти ждет ее в новом доме.
Там было так пусто, что гуляло эхо. Санти Маравилья сидел на постели, в которой еще никто не спал. Дома на кровати Сельмы сидели только ее братья, священник или доктор. Но это была не ее кровать – эта кровать принадлежала Санти: его товарищи по карьеру сколотили для них с женой ложе высотой с телегу, гораздо больше той постели, что стояла в комнате Розы, и любой другой, которую Сельма когда-либо видела. Кровать перенесли в комнату, указанную мужем, и, когда Сельма ее увидела, та уже была застелена простынями, которые она сшила себе в приданое, еще когда училась рукоделию. Еще Сельма сшила занавески на окна. И сорочку для первой ночи с мужем, но ее она забыла на подушке в комнате на втором этаже харчевни.
– Могу я на минутку вернуться к себе домой?
– Теперь тут твой дом, – вздохнул Санти. – Ты понимаешь, почему я поставил кровать в эту комнату?
– Да, понимаю.
Он говорил с ней, как учительница вышивания, когда объясняла, как пользоваться иглой, но Сельма не была глупой. Напротив, иногда она все понимала, даже не видя лиц и жестов: за месяцы слепоты она научилась не только вышивать с закрытыми глазами, но и чувствовать то, что люди скрывают. Достаточно было обратить внимание на тон, ощутить, как электризуется воздух, почувствовать движение.
