Девочке исполнился месяц, когда Донато напомнил, что у нее до сих пор нет имени, а без имени ее нельзя ни крестить, ни благословлять. Поскольку Санти заявил, что имя девочки его не волнует, а Роза в то утро была слишком занята на кухне и ей некогда было даже сердиться на него, Фернандо и Донато сами отправились в мэрию регистрировать племянницу. Они просидели там полчаса, размышляя, как ее назвать, но ни у одного не было идей. В конце концов, поскольку двадцать пятого августа был день святой Патриции, Донато предложил назвать ее в честь этой святой. Никто не возразил.
За все это время Санти лишь однажды зашел в комнату Сельмы. Был вечер. Она показалась ему худой, бледной и еще более уродливой, чем прежде.
– Так ты долго не протянешь.
Вот и все, что он ей сказал.
Роза сделала вид, что ничего не услышала, но на самом деле у нее заныло в груди: в четырех деревнях ходило немало историй о женщинах, у которых отбирали детей, потому что те были не в состоянии о них позаботиться. С ее семьей такого не случится.
Патрицию на время доверили кормилице, у которой по-прежнему хватало молока на всю деревню – кроме дочери Сельмы и собственного ребенка, Тина вскармливала еще двух новорожденных. Она жила на другом конце деревни, ближе к горе, но Роза постоянно ходила туда-сюда, чтобы побыть с Патрицией и, как она говорила, дать той ощутить запах семьи.
– Как коровы поступают со своими телятами? Они всегда держатся рядом. Вот и младенчиков нужно прижимать к груди, чтобы они чувствовали родную кровь и не забредали далеко.
Когда родилась Сельма, Роза несколько дней пролежала с ней в постели. А сейчас не могла понять, что не так с ее дочерью, раз та не хочет каждую минуту проводить с Патрицией.
Малышка была крепкой и энергичной; всякий раз, когда Роза брала ее на руки, Патриция наблюдала за ней так, как будто уже знала – по запаху или нет, – что это ее бабушка. Иногда Роза просила Фернандо сходить с ней, но ему эти визиты давались тяжело: Тина кормила детей грудью на улице, во дворике перед домом, или в гостиной с открытыми дверями, чтобы все в Сан-Ремо знали, что она выполняет свой долг, и никто не вздумал увильнуть от оплаты. Фернандо становилось не по себе от вида ее обнаженной плоти, и каждый раз, когда Роза говорила: «Погляди, как твоя племянница ест, она же сущий ангел», – он не знал, смотреть ему или отвернуться. В итоге, когда Роза собиралась к кормилице, Фернандо убегал и прятался. Однажды днем в поисках убежища он оказался на втором этаже харчевни, где находилась его сестра. До этого момента ему говорили, что лучше оставить ее в покое, что входить к ней в комнату могут лишь женщины, а из мужчин – только Санти. Фернандо повиновался, привыкнув серьезно относиться к приказам женщин. Однако, поднявшись по лестнице и увидев сестру, он почувствовал себя виноватым из-за того, что не пришел раньше. Сельма лежала бледная, худая, с ввалившимися щеками и волосами цвета соломы, глядя тусклыми глазами на закрытое окно. Первым делом Фернандо распахнул створки. Он знал, что Сельма любит свежий воздух, и не понимал, о чем думали остальные, когда оставили ее взаперти. Он присел на краешек кровати.
– Твоя дочь черненькая, вся в меня. Уверена, что это ты ее родила?
Сельма указала на журналы, лежавшие на столе в нескольких метрах от нее.
– Почитай мне немного.
– Сейчас не время. Тебя ждет муж, мама сходит с ума. Разве ты не хочешь увидеть ребенка?
Сельма смотрела на брата так, словно не понимала, что он ей говорит.
– Можешь сделать так, чтобы часть двора снова была только моей?
Фернандо ласково погладил ее – и содрогнулся, почувствовав, что ее кожа была грубой и холодной, будто у ящерицы.
В ту ночь Патриция так крепко заснула в постели Розы, что у той не хватило духу отнести ее обратно к кормилице. Однако посреди ночи девочка проснулась голодная, плача навзрыд, и казалось, что она задохнется прежде, чем ее отнесут в другой конец деревни к Тине. Розе надоел ее крик, она сунула девочку Сельме и заставила дочь открыть глаза.
– Ты нужна своей дочери. Пошевеливайся, веди себя как мать, и увидишь, что молоко появится.
