Санти снял пиджак, ослабил галстук, опустил подтяжки. Он расстегнул рубашку; на груди у него не было ни единого волоска, или, возможно, в комнате было слишком темно, чтобы разглядеть их, а он был блондином со светлой, почти прозрачной кожей. Санти смотрел прямо на жену, и в этой комнате, где светила только луна, озаряя его фигуру, Сельме больше не на чем было задержать взгляд.
Снаружи пробирались по кустам лисицы, ползали по болотам змеи, совы сидели на ветвях. Ветер задувал в комнату через окно, вышитые Сельмой занавески тянулись к ней, будто руки. Утром ей помогли надеть свадебное платье, застегнув тридцать пуговиц на спине; теперь Сельма не знала, как его снять. Его расстегнул Санти, но неправильно; раздался треск рвущейся материи.
– Ничего не поделаешь. Потом починишь, – сказал он ей.
Но у Сельмы не было причин чинить свадебное платье: чинить нужно одежду, которую носишь каждый день, а не ту, что надеваешь один раз. В тот вечер на Сельме ничего не было, и весь мир, состоящий из людей, животных, тканей, журналов, иголок, братьев, сестер и родителей, оставил ее одну. Был только Санти. И Сельма любила его единственным известным ей способом: подчиняясь тому, что ей говорили делать.
– Ты молчишь.
– А что мне говорить?
– Что хочешь. Между мужем и женой нет ничего постыдного.
Даже Санти, у которого, по его словам, были женщины гораздо красивее Сельмы, в первый месяц не хотел от своей жены ничего, кроме как заниматься любовью утром и вечером. Иногда он хотел делать это после того, как она возвращалась от Пряхи, и ему было плевать, что она держит в руках журналы или хлеб, который нужно отнести матери, что сейчас день и все заметят, если они запрутся в спальне. В этой комнате, в этом новом доме Санти освоился сразу. Настолько, что желание провезти Сельму по четырем деревням и показать ей луга, море и город у него прошло. На следующий день после свадьбы он начал работать в харчевне – по крайней мере, так он говорил, поскольку Роза не пускала его на кухню. Фернандо утверждал, что он и гвоздя не сумеет забить, а Донато, когда приходил разбираться со счетами, прятал от него бухгалтерские книги. Однако клиенты наслаждались обществом Чудо-Санти и смеялись над его историями; его основной работой было ходить от стола к столу, рассыпая направо и налево веселые улыбки да советы. Так он заслужил место в харчевне Себастьяно Кваранты.
Роза считала, что если Санти Маравилья сует свой нос в дела харчевни, то виновата в этом Сельма.
– Роди ему мальчика, если сможешь. Даст Бог, тогда твой муж наконец-то перестанет мозолить мне глаза целыми днями.
На второй месяц брака Сельма уже сама раздевалась перед Санти и забиралась в постель, не заботясь о том, утро на дворе, день или ночь, прилично это или нет. Она не стонала, не закрывала глаза, на ее теле больше не было ни одного синяка. Лежала смирно, сколько требовалось, и смотрела в потолок, изучая каждую деревянную доску, каждую паутинку, до которой не удавалось дотянуться. И не двигалась, пока мужчина, за которого она вышла замуж, не падал рядом с ней, пытаясь отдышаться.
Она больше не интересовалась журналами мод, а Пряхе сказала, что потеряла те, что у нее были, или, может, их съели мыши; швея больше не давала ей журналов и решила, что лучше снова посадить ее вышивать. Но в те месяцы Сельма слишком часто ошибалась, и ей приходилось спарывать стежки и переделывать; в конце концов Пряха перевела ее к портнихам помладше, которые штопали и подгоняли одежду.
Во дворе между новым домом и харчевней стали складывать грязные сковородки и кастрюли, которые носили мыть к ручью; спустя месяцы после окончания строительства там все еще валялись инструменты каменщиков, тачки и горы вонючей штукатурки, на которых завелась плесень. При всем своем воображении и спокойном нраве Сельма не могла заставить себя шить там. Дома было еще хуже: Санти понял, что для жены вышивать означает быть свободной, и, когда она не могла найти себе занятие, их ждала постель. Прошел почти год со дня их свадьбы, а он все твердил, что она недостаточно старается, и спрашивал, не мылась ли она в юности чересчур горячей водой[7].
– Если бы мне нужна была женщина, которая вечно недовольна и даже не способна родить мне сына, – говорил он, – я бы женился на твоей матери.
Однажды в декабре Сельме стало плохо. Несмотря на зиму и холод, она задыхалась и чувствовала приливы жара, от которых почти теряла сознание. Пряха посадила ее на телегу и отвезла обратно в Сан-Ремо по скользкой дороге. В тот день мать позвала Сарину Бернабо, повитуху, и та подтвердила, что Сельма беременна; по мнению Сарины, форма ее живота означала, что точно родится мальчик.
– Мальчики – это начало любой семьи. Теперь увидишь, как все станет на свои места, – сказала ей Роза.
