Большинство девочек были сиротами: в одной только комнате, где спала Патриция, их насчитывалось четырнадцать из двадцати, а во всем пансионе гораздо больше. Они словно появились на свет прямо там и никогда не смели перечить монахиням. Их называли Сонями, потому что они всегда казались полусонными. Кроме них, в монастыре Святой Анастасии жили Богачки – дочери зажиточных семей из четырех деревень, которых отправили в монастырь, чтобы они получили образование и остались непорочными. Две из них, Туцца Палаццоло и Мария Кончетта Конте, жили в одном дортуаре с Патрицией и в будущем готовились принять обеты. Если бы дядя Донато не объяснил, что ей не обязательно становиться монахиней, то, учитывая, что у них была харчевня в Сан-Ремо, а ее мать славилась своим шитьем, благодаря чему семья Кваранта снискала известность во всех четырех деревнях, Патриция рискнула бы присоединиться к Богачкам. Вместо этого она была одной из четырех Бандиток своего дортуара: их так прозвали потому, что думали, будто они совершили что-то плохое, потому и оказались в Санта-Анастасии. Джаннетта Сперанца и Туллия Паламара были родом из Сан-Квирино, и, хотя одна была смуглой и невысокой, а другая – рыжей и худой, одна – застенчивой и робкой, другая – непокорной и энергичной, они притворялись подругами. На самом же деле Туллии нравилось командовать, а Джаннетте надоело подчиняться; Патриция постоянно видела, как они препираются, была уверена, что они уже давно мечтают задушить друг друга во сне, и не хотела в это впутываться. Рита Беккало, дочь садовника Саро Беккало, который работал в монастыре и в пансионе, приехала на той же неделе, что и Патриция; отец запер ее тут, потому что в тринадцать лет она была красива, как сама Богоматерь, и он боялся, что кто-нибудь завлечет ее на кривую дорожку. Саро был готов работать бесплатно, лишь бы мать настоятельница держала его дочь в пансионе столько, сколько сможет, под присмотром персональной опекунши – сестры Береники, доброй старушки, которая следила за Ритой круглые сутки и никогда не выпускала ее со двора. Рита была молчаливой и всегда казалась грустной; если не было занятий, она сидела в саду, читала и ждала, когда придет отец. Патриция, хоть и не была такой красивой, как Рита, тоже всегда была одна. Монахини, узнав, что она дочь Сельмы Кваранты, очевидно, ждали, что она поступит в швейную мастерскую. Они говорили ей, что именно монахиня из Санта-Анастасии в юности научила ее мать искусству вышивки, но Патриция не очень-то в это верила: за эти месяцы она поняла, что монахини только притворяются скромными и смиренными, а на самом деле любят приписывать себе заслуги, которые не могут доказать. Как бы то ни было, Патриция держалась подальше от швейной мастерской, потому что там постоянно крутились проворные Богачки, хвастаясь тем, как красиво и аккуратно вышивают. Да и шить ей нравилось только вместе с матерью. Она предпочитала сидеть в библиотеке, где ее никто не трогал и где обычно бывали только неприметные Сони. Поначалу она приходила туда заниматься, но со временем стала проводить в библиотеке каждую минуту, свободную от уроков, молитв и «женских занятий», то есть всякой ерунды вроде посадки цветов или варки варенья, которой не занималась ни одна знакомая ей женщина, включая маму и бабушку. Помимо сотни изданий Библии и пыльных томов, написанных бородатыми мужчинами, жившими тысячу лет назад, Патриция нашла в библиотеке стопку прекрасных книг. Читая жития святых, она представляла себе струи крови, бьющие из изуродованной груди святой Агаты, или святую Лючию, которая держит на блюде собственные глаза. Она взахлеб читала письма Екатерины[11], которая противостояла двум папам. И полюбила Жанну д'Арк – та нравилась всем, пока выигрывала войну, а когда она перестала быть полезной, ее сразу же объявили ведьмой и сожгли на костре.
Иногда дядя Донато заходил спросить, как дела у Патриции.
– Она постигает Божью благодать, – отвечала мать настоятельница.
Об этом же свидетельствовал ее табель успеваемости за полугодие. В самом низу листа значилось, что монахини монастыря Святой Анастасии по-прежнему считают Патрицию нелюдимой и строптивой, но с удовлетворением отмечают, что с тех пор, как она стала проводить время в библиотеке, у нее пропал всякий интерес к бунтарству. Ее больше не наказывали, и оценки были отличными. Теперь, когда она возвращалась домой, Санти Маравилья уже не знал, как придраться к дочери, которая сидела настолько прямо и говорила настолько вежливо, что у него не находилось ни единого повода поддразнить ее или отругать.
