В июне 1963 года в пансионе Святой Анастасии словно бы начались каникулы. Только что умер папа Иоанн, и все священники и монахини из монастыря уехали в Рим, где им предстояло ждать избрания нового понтифика. Мать настоятельница и отец Бернардо первыми отправились в собор Святого Петра; вместо них всем заправляли сестра Анжелика и отец Донато Кваранта. Могло показаться, что это плохая новость, ведь всю полноту власти получила самая рьяная истязательница в женском пансионе. Но на самом деле она была так занята повседневными хлопотами и священными обязанностями преподобной матери, что за это время никого не наказали. Единственная пытка, которой сестра Анжелика подвергала обитательниц пансиона, заключалась в том, что раз в четыре часа они должны были бросать все свои занятия, собираться в столовой и слушать по радио новости о выборах понтифика. Патриция всякий раз складывала руки и начинала молиться; монахини нахваливали ее набожность и завидную дисциплину, а она молила Господа, Деву Марию и мученицу Анастасию, чтобы дым над Ватиканом снова был черным и ей перепал еще один день в раю[12].
В другой части монастыря, в пансионе для мальчиков, Пеппино Инкаммиза считал дни до своего шестнадцатилетия, которое должно было наступить 21 июня 1963 года; Донато Кваранта пообещал, что после этого отправит его во Францию, где Пеппино научится жить как настоящий мужчина. С тех пор как Донато занял место отца Бернардо, они с Пеппино еще усерднее притворялись, что их ничего не связывает; однако, если нужно было поручить кому-то не слишком тяжелую работу или отметить чьи-то заслуги в монастырских книгах, Донато всегда выбирал Пеппино. А тот в свою очередь исполнял просьбы Донато с абсолютным и беспрекословным послушанием. Пеппино ходил по монастырю тихо и молча, сжимая в руках словарь французского языка, и даже не заикался о революции.
В начале лета сад школы-пансиона наполнился цветами, а воздух был таким мягким, что казалось постыдным проводить время в помещении. А поскольку солнце и свежий воздух полезны всем, и мальчикам и девочкам, вступило в силу правило: кто сделал домашнее задание к обеду, может на перемене погулять в саду. В женских дортуарах разверзся ад: кое-кто хихикал в ночной тишине, а те, кто посмелее, даже опаздывали на дневные занятия. Уже через несколько дней после того, как девочкам и мальчикам разрешили вместе гулять в саду, сестра Анжелика не знала, как управлять всей этой буйной энергией молодости, расплескивавшейся по мраморному полу и сотрясавшей стены монастыря Святой Анастасии. Если бы даже она решила наказать всех, ей бы понадобился помощник.
Поскольку в саду теперь гуляли и мальчики, Рите Беккало приходилось сидеть в помещении, и Патриция без раздумий заняла местечко, которое раньше всегда выбирала Рита, – деревянную скамейку в тени душистого платана. Там она и сидела, повторяя пятое латинское склонение к завтрашнему опросу, когда к ней подошла Богачка из другого дортуара и постучала пальцами по обложке книги.
– Правда, что твой дядя прячет в семинарии коммуниста?
Патриция вынырнула из антологии.
– Что?
– Мой двоюродный брат учится в пансионе для мальчиков, и там говорят, что твой дядя прячет среди них коммуниста. Говорят, очень опасного.
– Мой дядя не станет связываться с коммунистами.
Позади капризной Богачки маячили две застенчивые девушки, наверняка Сони. Одна из них негромко произнесла:
– Я же вам говорила, что это невозможно.
– А я думаю, что это правда, – возразила Богачка.
С той самой минуты, потому ли, что Патриция впервые столкнулась со сплетнями, или потому, что речь шла о ней, в дортуарах она только и слышала что об этом коммунисте и его сообщнике, дяде Донато. Говорили, что он каждый вечер ходил на собрания коммунистов, где решался вопрос, сжечь ли их пансион; коммунисты-де замышляли поджог, потому что ненавидели всех монахинь и священников, кроме дяди Донато, который был одним из них. Он прятал в пансионе шпионов, убийц и агитаторов, которые готовились устроить революцию. Так заявила Богачка Мария Бранкато, чуть младше Патриции, дочь бывшего члена управы Сан-Квирино, который теперь состоял в региональном совете от Христианско-демократической партии. Мария уверяла, что знает о коммунистах все, и говорила, что, будь их воля, война бы до сих пор не закончилась. Патриция же знала только то, что прочитала на плакатах во время выборов, и то, что однажды услышала от бабушки:
– Я вот вполне понимаю, почему этим безбожникам-коммунистам не по нутру мерзавец-мэр и ворье, с которым он водится.
Сколько Патриция себя помнила, бабушка Роза считала засранцами всех мэров Сан-Ремо. Однако дома никто не интересовался политикой, кроме мамушки, которая регулярно слушала радио и высказывала свое мнение по поводу новостей. Сельма никогда об этом не говорила. Санти твердил, что теперь никакой разницы нет. Дядя Фернандо утверждал, что слишком занят, чтобы ходить на избирательный участок, а дядя Донато, если хорошенько подумать, являл собой огромную загадку.
