На следующий день Донато действительно отправился в школу, где училась Лавиния. Просить, даже умолять синьору Салавандру, чтобы племянницу не оставляли на второй год. Для этого потребовалось, чтобы ораторий Святого Антонина сделал пожертвование педагогическому училищу Монтессори, а Донато выдал хвалебное рекомендательное письмо родственнице преподавательницы, которая хотела венчаться в церкви, хотя у нее уже был ребенок. Лавиния вернулась в школу, но всего на несколько недель. Пару раз после занятий она гуляла с Эрсилией и Джованной, и ей казалось, что сломанные часы снова пошли. Она помогала Патриции, разрывавшейся между университетом и лавкой, заниматься с Маринеллой, помогала Розе по дому и на кухне. Дядя Донато, проходя мимо Лавинии, громогласно заявлял, чем бы та ни занималась:
– Брось эту ерунду, иди учиться. Бессовестная лентяйка.
Иногда по вечерам Лавиния, вздыхая, клевала носом над раскрытой книгой. Маринелла воровала у нее из-под носа карандаши.
– Поможешь мне нарисовать?
– А ты получишь за меня аттестат? – спрашивала в ответ Лавиния.
– Да она его раньше тебя получит, – замечала Патриция, не сводя глаз с иглы швейной машинки.
Последние заказы на пошив одежды закончила она; таланта матери у нее не было, но глаза были зорче, а пальцы проворнее. Сельма больше не садилась за машинку и не брала новую работу, боясь не закончить в срок.
Так продолжалось, пока однажды днем, в апреле 1970 года, Сельма Кваранта не сказала, что ей неудобно сидеть и лучше бы лечь. Лавиния проводила ее в комнату, сняла тапочки, помогла улечься и укрыться стеганым одеялом в цветочек. Присев на край кровати, она взяла мать за руку, как та просила.
– Чувствуешь, как я дрожу, Лави? Это нормально, как думаешь?
Лавиния не знала, что ответить. Из приоткрытого окна тянуло сквозняком, и пальцы матери трепетали, будто сухие веточки.
– Ты дрожишь, потому что еще слишком холодно, чтобы оставлять окно открытым, мама. Давай я закрою.
Сельма удержала ее с неожиданной силой.
– Нет, оставь его открытым. Ветерок дует, пусть побудет так немного.
Мать закрыла глаза и откинулась на подушки. И вдруг перед Лавинией материализовалось время. Уже не как галактика, состоящая из незримых пылинок, которые ее окружали, – и не то беспредельное и неисчислимое время, которое никогда не закончится, потому что она молода, ее жизнь только началась и будет длиться вечно. Теперь время сидело рядом, такое тяжелое, что матрас Сельмы просел, словно на него положили триста килограммов. Время было в стрелках, которые, будто острые ножи бабушки Розы, отсекали секунды, минуты, часы, дни, которые ей оставалось провести вместе с мамой. Лавиния думала о том, сколько времени потратила впустую, лежа на кровати и мечтая, читая перед газетным киоском о ракетах и астронавтах, летевших на Луну, обмениваясь на улицах невесомыми взглядами с мужчинами и мальчиками, которых даже не существует, пока рядом с ней Бог знает сколько месяцев умирала мать. Все, что она помнила наизусть: бабушкины рецепты, как накручивать волосы на бигуди, «Одинокий дрозд» Джакомо Леопарди, фильмы, в которых снималась Вирна Лизи, финальная фраза Розеллы О'Хары[30], «Ventiquattromila baci»[31] Челентано, «Non sarà un'avventura»[32] Баттисти, цвет волос Пеппино Инкаммизы и цвет осенних листьев на заднем дворе дома в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, – все это вылетело из головы Лавинии и улетело за пределы Солнечной системы, поскольку больше ни для чего не было нужно и поскольку ему не нашлось места в новом порядке вещей. Размышляя об этом, она сжала руку Сельмы.
Три месяца Лавиния не отпускала руку матери, не отпустила и после ее смерти. Землетрясение началось и закончилось – легкая дрожь земли по сравнению со всем остальным. Патриция, Маринелла, мамушка – все они были рядом, когда Сельма ушла. Глаза ее были закрыты, грудь неподвижна. Но руки были теплыми, а на безымянном пальце правой руки виднелась маленькая ранка – наверное, она поранилась о деревянные пяльцы несколько дней назад; на поврежденной коже запеклась кровь, рука была живая, и Лавиния не хотела с ней расставаться. Все, что до сих пор было лишено плоти, теперь обрело форму и вес. И цеплялось за Лавинию, чтобы удержать ее на Земле, где ей никогда не нравилось и где она вдруг очутилась – лучше поздно, чем никогда, – прожив семнадцать лет в невесомости.
