С тех пор, как установили новые венецианские жалюзи, в доме постоянно было темно. В семидесятых годах такие поставили во всех домах по улице Феличе Бизаццы. Никто не знал, почему они назывались венецианскими. Деревянные планки, соединенные между собой цепочками, поднимались и опускались при помощи шнурка. Когда жалюзи закрывали, комнаты погружались в темноту, непривычную для Лавинии. Она всегда спала при свете луны и уличных фонарей, который лишь слегка приглушали прозрачные занавески; теперь она не знала, когда привыкнет к мраку. Венецианские жалюзи весь день колыхались на окнах, и даже когда светило солнце, в квартире царила полутьма. Свет проникал сквозь щели, и по комнате порхали крошечные хрустальные пылинки. Они проносились над пластиком, укрывавшим драгоценный диван, перелетали на стол из оливкового дерева, ложились на швейную машинку Сельмы Кваранты. Лавиния лишь однажды сняла с «Зингера» деревянную крышку. Внутри по-прежнему лежали ножницы, иголки и катушки с нитками. Первое время Лавиния целыми днями бродила по комнатам так, словно и сама была сделана из пыли, – бесцельно шаталась из угла в угол и старалась как можно реже прикасаться к вещам. Ей были ненавистны все необходимые ежедневные дела, вынуждавшие ее открывать дверцы, за которыми мать хранила отрезы тканей, пустые стеклянные банки, щетки и бигуди. Ночами было еще хуже: она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и на ощупь искала на соседней кровати руку бабушки. Но уже через несколько дней после смерти Сельмы Кваранты под шкафчиками и в корзинах начали гнить овощи, стали расти груды грязного белья, легкая пыль скаталась по углам в серые мохнатые шарики, похожие на мышей. Лавиния не могла продолжать бездельничать. Поэтому она принялась драить кухню и вымыла пол под столом, где Маринелла ела вместе с теми, кто составлял ей компанию в этот момент; но шерстяная тряпка всегда замирала на пороге спальни и не добиралась даже до того угла гостиной, где больше не шила Сельма. Витиеватая золотая надпись «Зингер» на железном боку швейной машинки поблекла, но в темноте этого никто не замечал.
Именно Лавиния меняла простыни в спальне, куда больше не ступала нога Санти Маравильи: теперь он если и бывал дома, то засыпал на кресле в гостиной или на террасе. Поэтому спальня оставалась безупречно чистой, и, когда Лавиния, проходя мимо двери, замечала складку на одеяле, она входила и разглаживала ее рукой. В шкафах лежала вся одежда Сельмы, кроме красного платья, расшитого черными розами, которое она надела, отправляясь на тот свет. В первой корзине с чистым бельем Лавиния нашла нижние юбки матери, выгладила их, сложила и убрала обратно в шкаф. Долгие годы после этого она не открывала дверцы.
Сельма была мертва уже год, когда дядя Донато устроил поминальную службу. Пеппино Инкаммиза пришел в церковь Святого Антонина, а вместе с ним пришла и его жена Лючетта на седьмом месяце беременности. В другое время Патриция метала бы громы и молнии, увидев рядом с Пеппино эту пухлую женщину со скучной мышиной мордочкой. Но сейчас она даже не взглянула на него, хотя он сел рядом, как и на похоронах годом ранее. На мессу в память о Сельме Кваранте Пеппино пришел так, словно предвидел, что в этот день будет очень занят, – без пиджака, в черной рубашке и жилете. Ему пришлось поддерживать дядю Донато, у которого во время службы голос срывался чаще, чем он взывал к Господу. Дядя Фернандо ни на минуту не переставал рыдать, как теленок; в какой-то момент Пеппино принес ему стакан воды из ризницы, потому что кровь ударила Фернандо в лицо. Не успела служба закончиться, как перед глазами у Патриции загорелись огоньки, она покрылась потом, потеряла сознание и свалилась прямо на Пеппино Инкаммизу, будто мешок картошки.
Дома доктор Ла Мантиа спросил:
– Как долго эта девочка не ела?
При этом он смотрел в глаза Лавинии, как будто это она была виновата в том, что весь последний год ее сестра пыталась уморить себя голодом. Врач обнаружил, что Патриция весит на десять килограммов ниже нормы, у нее низкое давление, лезут волосы и очень сухая кожа. Лавиния перепугалась, поскольку те же симптомы были перед смертью у матери, и спросила, не заразна ли болезнь Сельмы.
– Печаль может быть заразной, – ответил доктор.
Он прописал Патриции пилюли, возбуждающие аппетит, и успокаивающие капли, порекомендовав есть мясо с кровью. В тот же день Пеппино отправился в аптеку и мясную лавку. Только завез жену домой, считая, что вся эта суета для нее слишком утомительна.
– Не волнуйся, я быстро. Моргнуть не успеешь, и я снова буду дома, – сказал он ей.
А сам вернулся глубокой ночью. Притворяясь спящей, Лючетта лежала на спине с закрытыми глазами, взволнованная и обиженная неизвестно на кого и на что. Вот уже год она мирилась с тем, что ее муж все свободное время проводит на улице Феличе Бизаццы, – это было больше, чем можно было ожидать от менее кроткой или менее мудрой женщины. Но в одном Лючетта была уверена: она не собирается становиться посмешищем для соседей по вине мужа.
