Но она смутилась и поспешно ушла, и ее не видели в оратории целых два дня. Лавиния всегда говорила себе, как ей повезло жить в одной комнате с мамушкой Розой: если бы в те грозовые ночи она спала одна, кто знает, насколько грязными стали бы ее мысли. Вместо этого Лавиния молилась Деве Марии, чтобы бабушка и дальше спала крепко – и чтобы во сне к Лавинии снова пришел Ален Делон и поцеловал ее у бассейна во Франции, а не Пеппино Инкаммиза в ризнице Святого Антонина.
Однажды Лавиния застала Пеппино в кабинете вместе с дядей Донато – они изучали какие-то цифры в гроссбухе. Дядя Донато был счастлив, что все приходские счета наконец-то были в порядке и что доходы значительно превышали расходы, в том числе благодаря пожертвованиям верующих, которым нравилась его торопливая, но искренняя манера читать проповеди. Однако все это значило, что работа Пеппино здесь закончена. Лавиния, которая теперь не спала ночами и была очень рассеянна днем, даже отчасти обрадовалась скорому избавлению от мук.
– Значит, мы больше не увидимся, – сказала она ему.
Пеппино заговорщицки подмигнул дяде Донато:
– Вообще-то через десять дней ты снова увидишь меня у Святого Антонина. На этот раз в церкви.
Смех дяди Донато напоминал звук клавиш на калькуляторе.
– Подумать только, когда-то ты был коммунистом.
Пеппино Инкаммиза – так было написано на листовках, расклеенных с утра у церкви, – собирался жениться на Лючетте Сангрегорио в субботу, 12 июля 1969 года. Жених с невестой и их семьи возвещали эту радостную новость всем. На самом деле семья имелась только у Лючетты, дочери главы инспекции безопасности дорожного движения. У нее было десять братьев, шестеро старше ее. Одни только ее родственники займут половину скамеек в церкви.
Лавиния при этом известии помертвела лицом. Дядя Донато обвил рукой ее плечи – как будто змея приготовилась обездвижить добычу. А Пеппино приблизился, словно собираясь нанести ядовитый укус.
– Лави, не хочешь прийти ко мне на свадьбу? У меня нет никого из родни, кроме твоего дяди. И пожалуйста, пригласи Патрицию.
– Сестра к тебе прислушивается, – добавил дядя Донато. – Сделай это для Пеппино, вы же подружились?
Лавиния почувствовала, как ее сердце сморщилось, будто вяленый помидор, и направилась к Патриции, чтобы передать приглашение, но ответ был именно таким, какого она ждала.
– Да пусть их разорвет, Пеппино Инкаммизу и эту его Лючетту.
– Патриция нездорова и не сможет прийти, – сообщила Лавиния несколько дней спустя в ризнице. – Но я с радостью приду.
В тот злополучный день, когда Пеппино женился – и не на ней, – Лавиния вошла в церковь Святого Антонина с гордо поднятым подбородком, высоко задрав нос. Она надела васильковое платье и туфли с открытым носом, на каблуках, которые прибавляли ей десять сантиметров роста. На деревянных скамьях со стороны жениха сидела горстка молодых друзей Пеппино, и Лавиния всю церемонию старалась не шевелиться, потому что они то и дело выворачивали шеи, глазея на нее.
Все время, даже когда дядя Донато объявлял Пеппино и Лючетту мужем и женой, Лавиния думала о том, как прекрасен Пеппино в своем костюме жемчужного цвета. Лючетта же даже в свадебном наряде, с макияжем и прической была похожа на мышь; если у них родятся дети, похожие на грызунов, это будет ее вина.
После угощения, когда жениху и невесте пришла пора отправляться домой, Пеппино захотел обнять Лавинию.
– Знаю, ты очень старалась убедить Патрицию, но я и не ждал, что она придет. Однако я рад, что пришла ты: мы одна семья.
Это «мы» согрело Лавинию лучше, чем июльское солнце и игристое вино, которое дядя Донато разрешил ей попробовать; в эту ночь ей снились свадьбы, банкеты, тосты, ну и все то, что бывает после. Не то чтобы Лавиния много знала об этих вещах; по большей части она воображала.
Повезло, что мамушка спала крепко.
Все мужчины прилипли к экранам телевизоров, как будто это благодаря им американские астронавты отправились на Луну.
На улице Феличе Бизаццы почти ни у кого дома не было телевидения, но в баре на перекрестке улиц Серрадифалько и Аверсы имелся большой телевизор. Включать его не разрешалось никому, кроме Козимо Пассалаквы, который унаследовал бар от отца. Козимо был вежлив, ко всем относился учтиво, но горе тому, кто прикасался к его телевизору. Он включал его, как только начинались передачи, а когда все программы заканчивались и посетителям пора было уходить, Козимо поворачивал ручку, и изображение сжималось в белую точку по центру экрана. В тот вечер Санти Маравилья был охвачен трепетом. Он во что бы то ни стало хотел, чтобы Патриция сопровождала его в бар и прихватила с собой Маринеллу, потому что такого они больше никогда не увидят. Однако нужно было поторапливаться и ужинать быстро, потому он принялся орать на весь дом, требуя накрывать на стол.
