Через десять дней Лавиния получила конверт кофейного цвета. Отправителем значился Эцио Бадаменто. Он сообщал, что ему удалось найти Себастьяно Кваранту, и уже одного этого хватило, чтобы Лавиния опустилась на стул. Ее дед пролежал в госпитале Сан-Квирино до марта 1945 года и умер от дифтерии. Когда война закончилась, удалось выяснить, что в Сан-Ремо-а-Кастеллаццо живет его вдова, с которой можно связаться; но к тому времени тело Себастьяно затерялось. В конце письма содержались точные указания, как добраться до общественного кладбища при госпитале. Эцио Бадаменто писал, что, если Лавиния пожелает, на кладбище за две тысячи триста лир можно установить крест в память об умершем. Затем он выражал ей свое почтение. Ниже стояла неразборчивая подпись. Вечером Лавиния показала письмо Розе и медленно прочитала его вслух, чтобы бабушка все поняла. Роза лежала неподвижно, прижавшись щекой к подушке, как будто ей возвещали волю Божью на горе Синай.
– Ты ведь не одна ездила в Сан-Квирино?
– Я ездила с Пеппино, не волнуйся.
– Я перестану волноваться, когда ты найдешь себе мужа. Не того, что женат на дочери главы инспекции безопасности дорожного движения, и не того, кого хотела твоя сестра.
Лавиния чуть не захлебнулась слюной. А еще говорят, что Роза сошла с ума и у нее галлюцинации.
– А теперь отдохни, бабушка.
– Не обращайся со мной как с дурой. Ты же видишь, в нашей семье женщины что надо.
Лавиния покраснела, будто ее отругали, как в детстве. Но бабушка уже не смотрела на нее.
– Я сделала то, что должна была сделать, Бастьяно.
Она уставилась в точку на стене перед собой и говорила уже не с Лавинией, а с Себастьяно Кварантой. И он слушал ее.
Роза так и не вышла из больницы.
Дядя Донато каждый день требовал, чтобы врачи дали ей умереть дома, но когда он заговаривал об этом с самой Розой, та отвечала:
– Это не мой дом, но и тот моим не был. Я оставила свой дом много лет назад. Какая разница, где родиться, какая разница, где умереть.
Прикованная к больничной койке, бабушка до самого конца проявляла здравомыслие и упрямство. Ухаживать за ней было невозможно, потому что она не позволяла кормить себя и поддерживать при ходьбе; если она не могла что-то сделать, то просто не делала это. Донато так много времени проводил, положив голову на матрас Розы, что казалось, будто в кои-то веки он исповедуется, а не принимает исповедь. Фернандо плакал и сквозь зубы проклинал невезение, болезни, смерть и все худшее, что свалилось на его семью с тех пор, как Себастьяно Кваранта ушел на войну.
– Когда кто-то умирает, всегда чувствуешь себя виноватым, – сказал ему Санти однажды утром, наверное, чтобы подбодрить.
– Тебе бы не помешало почувствовать себя виноватым, – ответил Фернандо.
Каждый день Патриция привозила Маринеллу в больницу – попрощаться с бабушкой. А Роза думала, хватит ли ей времени, чтобы научиться любить и младшую внучку: она так и не простила девочке сходство с Санти Маравильей. А пока что она велела Патриции стать наконец-то главой семьи, ведь именно для этого ее растили.
– Помнишь, как тебе доставалось в детстве? Теперь твой черед раздавать пощечины, Патриция. Прямо сейчас, потому что завтра будет уже поздно.
Роза провела последние дни, раздавая советы и прощаясь со всеми, словно готовилась отправиться в путешествие. Только для Лавинии у нее, казалось, ничего не было припасено. Может, она уже все ей рассказала, может, больше не нуждалась в ее компании, раз уж та выяснила насчет Себастьяно Кваранты. Но на самом деле мамушка приберегла для внучки главное.
Она всегда просила, чтобы Лавиния оставалась в ее палате на ночь. Пусть это и означало, что ни одной не удастся отдохнуть как следует, – обе ощущали затишье перед бурей, когда ветер жалит током и венецианские жалюзи стучат по подоконнику.
По словам врачей, сердце Розы уже несколько дней билось слишком быстро. Однажды днем она пожаловалась на боль в левой руке, и за ней стали наблюдать пристальнее. Старушка, которая лежала с ней в одной палате, умерла два месяца назад, и на ее место никого не положили, поэтому Лавиния и Роза проводили ночи вдвоем. В тот мартовский вечер Роза жаловалась, что врачи нарочно закрыли окна, чтобы не давать ей дышать свежим воздухом – пусть поскорее умрет и освободит койку. И так измучила Лавинию своими жалобами, что та в конце концов открыла окна.
– Смотри, как холодно, бабушка.
– Просто оставь их открытыми.
Только теперь Роза заснула, аккуратно укутанная в одеяло. Лавиния выключила свет и в темноте нащупала свое привычное кресло, где и примостилась под старым клетчатым одеялом, найденным в непонятно каком углу больницы.
Этой ночью пришел Себастьяно Кваранта.
