Однажды Лавиния провела его в кино бесплатно, и Пеппино два раза подряд посмотрел «Человека с золотым пистолетом»; потом они пошли гулять и поужинали рожком мороженого и миской панелле[42]. Вечером Пеппино сказал, что только с ней он счастлив, как ребенок, и Лавинии показалось, что пол под ее ногами исчез, а заодно стены и потолок. Но, может, Пеппино чувствовал бы себя точно так же и с Патрицией, если бы та стала к нему хоть чуточку добрее и согласилась проводить с ним время. Не проходило дня, чтобы Пеппино не вспоминал о том времени, когда они оба учились в Святой Анастасии, или не рассказывал истории из своей юности, которые каждый раз оказывались про ее сестру. А что до подарков, то по ним, конечно же, невозможно определить, что человек влюблен. Иначе Лавинии пришлось бы поверить, что Пеппино без ума от Маринеллы, учитывая, сколько он притаскивал ей сладостей, книг и всякой ерунды. По правде говоря, если подумать, Лавиния приходила к выводу, что Пеппино никак ее не выделяет. И от этого ей становилось грустно, очень-очень грустно. Но с другой стороны, она испытывала облегчение, ведь, пока Пеппино так упорно избегает влюбляться в нее, за ними не будет никакого греха.
В конце концов, Пеппино Инкаммиза был человеком порядочным и не грешил. Каждый день он просыпался, пил кофе и шел на работу: начав с должности бухгалтера, через несколько лет он стал руководителем небольшой конторы из четырех человек. Ему повезло, что он получил это место, хотя работа с деньгами застройщиков противоречила всему, чему его учили. Так, три раза в неделю после работы он отправлялся в ораторий Святого Антонина и оставался там до ужина – предлагал помощь и давал консультации беднякам, которых привечал отец Донато и у которых не было ни работы, ни дома, когда они просили помочь заполнить бланки для получения субсидий и налоговых вычетов. Но иногда даже этого было недостаточно, и он чувствовал недомогание, причину которого не знал. Может, дело было в новостях, или у него снова болела спина, или он чувствовал себя виноватым из-за того, что смеет жаловаться, – ведь теперь у него было все, а Пеппино очень хорошо знал, что значит не иметь ничего. Он не мог не задаваться вопросом, что же случилось с тем мальчиком, который читал «Капитал» и хотел поехать во Францию, чтобы делать революцию. Он читал в новостях о покушениях, об убийствах журналистов, о главном прокуроре, которому прострелили голову, о маршалах карабинеров и лейтенантах полиции, расстрелянных из пулеметов, и понимал, что он не только не устроил революцию, но и живет в худшем месте на свете. Когда на него снова находило, лишь одна вещь могла поднять ему настроение надежнее, чем даже игра в конструктор с дочерью Сарой. Он шел в кинотеатр «Фьямма», ждал, пока Лавиния Маравилья тайком проведет его в зал через занавешенную дверь, и наслаждался полуторачасовым фильмом о Джеймсе Бонде в исполнении Роджера Мура.
Пеппино прекрасно понимал, что Лавиния неравнодушна к нему, даже идиот понял бы это, а он идиотом не был. Он не был ни слепым, ни святым, он и сам видел, что Лавиния с каждым днем становится все прекраснее, но он был не из тех, кто нарушает правила. Он не мог пойти с Лавинией в театр: его жена Лючетта дулась всякий раз, когда он помогал Лавинии донести покупки до дома, что и говорить о том, чтобы променять отпуск в домике у моря на оперу. Но не было ничего плохого в том, чтобы дождаться, пока Лавиния закончит работу, и подвезти ее домой, и не было ничего плохого в том, чтобы проделать еще более долгий путь ради двух порций панелле в «Порта Карбоне»[43]. Не было ничего плохого в том, что иногда он ходил в кино и по субботам, и по воскресеньям, притворяясь, будто отец Донато вызвал его в ораторий. Не было ничего плохого в том, что в декабре 1976 года Пеппино зашел поздороваться с Лавинией, которая работала даже двадцать пятого декабря. Не было ничего плохого в том, что из всех женщин, которые чего-то от него ждали, смотрели на него с укоризной, давали ему поручения и требовали соблюдать свои обязательства, единственной, кто любил Пеппино таким, каким он был, оставалась Лавиния. Бывали дни, когда ему казалось, что он всю жизнь задерживает дыхание и может перевести дух, только когда ест с ней панелле.
