В опере «Севильский цирюльник» есть ария, которая начинается со сравнения клеветы с ветерком[44]. Легкий, как дуновение ветерка, слух о Лавинии Маравилье и Пеппино Инкаммизе разнесся по всей округе. Вот позор – Пеппино домогается племянницы отца Донато Кваранты после всего, что тот для него сделал. Сплетницы в церкви болтали только об этом, притворяясь добрыми христианками, какими никогда не были. В кинотеатре «Фьямма» говорили, что высокий молодой человек, который ходит на вечерние сеансы, – любовник Лавинии, но, поскольку у него есть жена и дочь, он пробирается в зал тайком. Дело усугубляли привлекательная внешность Пеппино и блистательная красота Лавинии; будь оба некрасивы, никому бы и дела не было до того, что между ними происходит. Внезапно женщины и девушки, с которыми Пеппино когда-то поздоровался слишком прохладно, по невнимательности или потому, что глубоко задумался, принялись заявлять, что сразу было ясно – это человек несерьезный; достаточно сравнить, сколько времени он проводит на улице Феличе Бизаццы, а сколько дома. И все мужчины, которых Лавиния обделила вниманием, шипели о ней сквозь зубы, что она ветреная женщина – и даже хуже, судя по тому, как вызывающе она одевается. Кем вообще она себя возомнила?
Ветерок клеветы, с которым Пеппино и Лавиния ничего не могли поделать, обвевал всех в округе. К тому времени, когда слухи дошли до Лючетты Сангрегорио, он был всего лишь вдвое слабее трамонтаны. Лючетте никогда не нравилась Лавиния, и, возможно, именно поэтому она не раздумывая оставила дочь с бабушкой и дедушкой, чтобы проследить за мужем до кинотеатра «Фьямма». Ей достаточно было увидеть, как Пеппино выходит с Лавинией и садится с ней в свой «Фиат-124», чтобы убедить себя в правдивости наговоров. Изжелта-бледная, Лючетта отдалась во власть слепой ярости. Та самая женщина, которая в день своей свадьбы обнимала Лавинию с искренней симпатией свежеиспеченной кузины, теперь давала всем понять, что в семье Маравилья все женщины – негодяйки: вот что бывает, когда мать не учит дочерей, как правильно себя вести. Гадости, которыми Лючетта отвечала на постигшее ее унижение, долетали с мощными порывами ветра и до улицы Феличе Бизаццы, где дошли даже до Патриции, но после происшествия с матерью и продавцом сыров та научилась не обращать внимания на слухи. Как раз тогда, когда ее ярость могла бы послужить Лавинии – лучше, чем Сельме много лет назад, – Патриция не стала вмешиваться. То ли потому, что ей смешно было представлять, будто у сестры интрижка, то ли потому, что она уже давно устала от надменного поведения Пеппино. Она только обсудила все с Козимо, но тот тоже не любил сплетен; тем не менее он позволил себе задать пару вопросов, чтобы выяснить, действительно ли Инкаммиза ест из двух кормушек сразу. В ответ он услышал, что это зазнайка и дамский угодник, и его давняя неприязнь к Пеппино вышла на новый уровень.
К тому времени, когда слухи дошли до самого Пеппино, ветер превратился в бурю. Лючетта дождалась, пока Сара уйдет в школу, и устроила мужу сцену, достойную прайм-тайма на канале Rai; когда же она пригрозила, что уедет в домик у моря и никогда больше не позволит ему увидеться с дочерью, у Пеппино не осталось выбора. Он не грешит, он не такой. Но у него не было ни времени, ни случая объяснить Лавинии, что за беда стряслась; ему не хватило слов и мужества.
Без Пеппино Лавинии вновь стало одиноко. Она не чувствовала такой тоски с тех пор, когда потеряла мать и бабушку. Отчасти она сама больше никого не хотела видеть, отчасти Эрсилия с Джованной находили тысячу отговорок, чтобы не знакомить ее со своими женихами. В конце концов их «нет» стало звучать слишком настойчиво, и общение со старыми подругами прекратилось. Потом ее стали презирать и сторониться коллеги по кинотеатру, особенно когда приходили с мужьями; она не потеряла работу лишь потому, что была пунктуальнее всех, знала все фильмы и часто брала неоплачиваемые сверхурочные смены.
– Что с тобой такое? Выглядишь как покойница, – сказал ей однажды вечером Санти Маравилья в своей обычной манере, заметив, что Лавиния ничего не ест и сидит за столом, глядя перед собой.
– Ничего, папа, я просто устала.
– Дети. С ними всегда полно забот, – заключила Каролина, взяв на руки собственного ребенка.
Сплетни о Лавинии превратились в жалящий сирокко к тому времени, когда дошли до ушей Валентино Бранкафорте, бездельничавшего в своей штаб-квартире – перед лавкой, некогда принадлежавшей Санти Маравилье. Всякий раз, когда Лавиния проходила мимо лавки, Валентино подталкивал локтем своих гадких дружков и не упускал возможности поулыбаться ей и окинуть ее с ног до головы долгим взглядом. От его гнусных манер у Лавинии по спине пробегали мурашки. Не заговаривая с ним, она ускоряла шаг и не отрывала глаз от земли, как всегда советовала мама.
