Губы почему-то растягиваются в улыбке. Там, у забора, Паровозов, он же Паровоз, он же Илья, лихо орудует топориком. И знаете, есть в этом что-то: метель, ночь и парень, вызывающий крайне противоречивые чувства. Раздетый, в одном свитере, без куртки.
Заболеет же, идиот!
Наблюдаю за ним. Дубасит по пенькам с такой силой, что щепки летят в разные стороны. Ну точно, баба Маша собиралась сама колоть дрова. Видимо, он вместо неё и пошёл.
Чайник свистит, вода выплёскивается, и я спешу снять его с плиты. Устраняю оплошность губкой, ищу на полке вожделенную коробку с чаем и сахар.
– И мне плесни…
– Хоспаде! Паровозов!
Как он тут появился так внезапно!
– А вроде не из пугливых, – комментирует язвительно.
– Крадёшься как мышь полевая, – замечаю недовольно. – Чуть кипяток на себя не пролила!
– Растяпа, – бросает в ответ.
Наливаю чай. Тянет свои загребущие лапы и забирает мою чашку с невозмутимым выражением лица.
– Это мой.
– Сначала мужику положено.
Закатываю глаза.
– Что за бред, – фыркаю, но решаю дальше не возмущаться.
Молча беру с полки вторую чашку и завариваю снова. Горячий чай я не пью, и потому узорчатую, пузатую кружку отставляю в сторону. Илья стоит неподалёку и снова заглядывает в холодильник.
– Опять есть собираешься?
Стреляет в меня колючим взглядом.
– Борщ здесь, если ты его там ищешь, – сообщаю я ему, кивая в сторону плиты. – У тебя свитер в крови, кстати. Плечо.
Опускает взгляд.
– Мать твою, – раздражённо цокает языком.
– Ну ожидаемо.
Не говорит ни слова. Подходит ко мне, отодвигает одним движением в сторону и заглядывает наверх, вытягивая шею. Там на полке у бабы Маши хранится аптечка. Это я заметила, когда порядок наводили.
Илья достаёт небольшую коробку и направляется к деревянному столу, укрытому расписной скатертью. По пути одной рукой снимает свитер.
Ай-яй.
Ну да, я бессовестно его разглядываю.
Хорош… Глупо отрицать очевидное, верно? Я ж девочка, мне можно поглазеть. Всё Л – логично.
Напряжённый профиль. Сигарета дымит в зубах. Разматывает пугающе тёмный бинт. Кровищи опять. Не заживёт ведь так! То кулаками машет, то дрова колет.
– Дай помогу, что ли, – отталкиваюсь от столешницы.
Ноги сами к нему несут, вот правда… Ему ж действительно неудобно, а мне не сложно.
Да-да, Саша.
Подхожу. Невозмутимо перебираю бутылёчки, открываю новую упаковку с бинтами и смотрю на кровоточащую рану.
– А если бы в сердце? – качая головой, всё же позволяю себе задать этот вопрос.
– Значит, в сердце, – говорит равнодушно и затягивается, отчего кончик тлеющей сигареты ярко вспыхивает.
– Ну и дурак. Сядь на стул, – ворчу просто из вредности. – Выше меня почти на голову. Неудобно.
– Коротышка, – пытается меня уколоть, но послушно садится.
Стряхивает пепел в пустую железную банку из-под кофе.
– Во мне метр семьдесят, да будет тебе известно, – выходит обиженно, совсем по-детски. Но мне всё равно.
Пару секунд я залипаю на его шею, рельефную спину и широкие плечи. Он ещё и пахнет… так волнующе притягательно. Не могу объяснить, но это точно лучшее из того, что удавалось поймать моему носу когда-либо. В общем, то, что вижу и ощущаю, пробирает до встающих на коже волосков.
Закусываю внутреннюю часть щеки.
Ой, Харитонова, что-то тебя несёт не туда…
Отвлеклась я, помочь же хотела. Очень вовремя вспоминаю об этом, а то стою, как недалёкая дура. Разве что рот не открыла. Или открыла?
Беру в руки стеклянный бутылёк. Заливаю рану обеззараживающим раствором.
Да, то ещё зрелище!
– Больно? – интересуюсь, невзначай дотрагиваясь до его плеча ладонью. Голос-то плывёт как, боже!
Робеть удумала, Александра?
– Нет.
Вот же врёт! Вижу ведь, как сильно на скулах проступили желваки.
– Потерпи, я знаю, что щиплет.
– Ты чё как с ребёнком со мной? – возмущается, посылая в мою сторону взгляд, полный недоумения.
Большой мальчик, ясно-ясно.
– Ладно, человек-робот. Не буду, – тяжело вздыхаю.
Сложный, похоже. Причём во всех отношениях.
Пальцами, которые почему-то трясутся, разворачиваю бинт и начинаю перематывать его плечо. Горячий какой, как будто у него температура. А может, так и есть?
«Просто горячий, Саш», – ехидничает злой, вечно меня стебущий внутренний гном.
– И давно? – спрашивает вдруг, раскуривая уже новую сигарету.
Дурная привычка, только что ведь курил. Странно, но меня это совсем не раздражает. Даже вдыхаю глубже, чтобы понять, чем это дело ему так нравится.
– Что давно? – до меня не сразу доходит о чём он.
– Эти двое… спелись, – поясняет нехотя.
– Ну, – вытираю взмокшие от волнения ладони о джинсы. – Как тебе сказать. Это началось года два назад.
– В смысле? – сигарету чуть ли не роняет.
Поворачивается. Бровь вопросительно вскидывает.
Ёлки-палки. Не делал бы он лучше так. Прямо-таки катастрофа, а не парень. Это вам не рафинированные мальчики нашей гимназии. Беркутов и Абрамов не в счёт. Но вот образ обожаемого мною Бондаренко навечно померк в первые же секунды моего «знакомства» вот с Ним. Сколько ему лет интересно? Двадцать? Больше?
Взгляд такой цепкий…
– Ты чё зависла? – спрашивает хмуро.
