Одетая с иголочки Марина Беркутова, в девичестве Крестовская, проходит в нашу убогую квартиру. Предполагаю, что она в ужасе от того, в каких условиях мы живём, но, надо отдать ей должное, вида не подаёт.
Принимаю из её рук дорогую шубу и не даю возможности разуться.
– Проходите прямо так, – поднять на неё взгляд я не решаюсь. Очень стыдно за свой обман…
– Здравствуйте, – улыбается ей Ульянка.
– Привет, малыш.
– Знала б, Крестовская, что ты свалишься как рождественский снег на голову, стол бы накрыла да прибралася, – сообщает мать с ноткой недовольства в голосе. – Ну садись, рассказывай, как жизнь сложилась.
К моему ужасу, достаёт бокалы и начинает разливать вино.
– Кажись, хорошо сложилась, – прищуривается, детально рассматривая давнюю подругу.
Да, стоит признать, мама Романа производит очень сильное впечатление. Красивая и яркая женщина. Ухоженная, всё при ней: макияж, причёска и стильный чёрный комбинезон классического покроя.
– Цаца-то какая стала!
– Да ну нет, что ты, глупости, всё такая же, Кать! – отмахивается гостья.
– Картошку жареную будешь? – насмешливо интересуется мать. – Или ты на ужин только фуа-гру и креветки предпочитаешь?
– С удовольствием отведаю вашу дивно пахнущую картошку, – тепло улыбается в ответ Марина Максимовна. – Всё относительно неплохо у меня, Катюш, а как твои дела?
Отправляю Ульяну в комнату и ставлю перед гостьей тарелку с картошкой. Думаю, от ужина мама Романа не отказалась только из вежливости.
– Как дела, как дела… Ну ничего, Марин, не настолько «неплохо», как у тебя, – подчёркивает сарказмом в голосе. – Живу по-простому, так сказать. Без шуб, да золотых колец. Две девахи, убитая хата и куча долгов. Так-то!
Улыбка на лице Марины Максимовны гаснет.
– Ну что, за встречу? – подмигивает Катерина, поднимая бокал.
– Мам, – смотрю на неё с укором.
– Ну вижу, – косится на живот, – но чуток-то можно, чё?
– Нет, спасибо.
– Мальчик? – выпив, любопытничает Катя.
– Да, – женщина любовно поглаживает свой живот.
– От того Саши?
– Нет, Кать, Сашу… убили десять лет назад. – Её глаза блестят от застывших слёз.
– Во, слыхала, Лялька, как бывает? Убили… Помянуть надобно.
Лишь бы выпить, честное слово. Стыд какой!
– Кать, а ты куда тогда пропала? Мы очень расстроились, переживали. Ты бросила институт, сорвалась и уехала, даже контактов никаких не оставила.
Катя сидит погружённая в свои мысли. Кажется, она не особо хочет говорить на эту тему.
– К матери в Тверь уехала, – рассказывает нехотя. – Голодранкой уезжала, голодранкой и вернулась, ещё и эту привезла, – кивает в мою сторону. – Залетела, чё, будто не знаешь, как оно бывает.
– А Дюжев что же? – Крестовская сводит брови на переносице.
– Тю, – мать цокает языком. – Оно ему надобно такое счастье в девятнадцать-то лет! Аборт потащил делать, а потом, когда я отказалась, исчез.
Я смотрю на то, как она наливает себе ещё вина. Ну сколько можно уже, в самом деле!
– Мерзавец…
– Не, ну потом нормально всё было, я встретила Мишу. Ой, какой мужик был золотой! Во! – Катя показывает большой палец вверх. – Умер, Марин. С тех пор всё. Не живу. Существую.
– Катюш, – женщина осторожно берёт её за руку. – Алёнкин, дай маме водички.
– Хорошо, Марина Максимовна.
Снимаю с полки кружку, и сама едва сдерживаю слёзы. Потому что я тоже помню, какой была наша семья при дяде Мише.
– Вы знакомы, чё ль? – хмурится мать.
Я в этот момент чуть кружку не роняю, клянусь.
– Да, Катюш. Наши дети, оказывается, в одной гимназии учатся. Если б не они, я бы тебя так и не нашла.
– Вот хоть ты этой дуре скажи, чтоб не связывалась с такими, как Дюжев. Хлебнёт же горя! – стучит по столу.
– А что, есть повод для беспокойства? – во взгляде Марины Максимовны застыл немой вопрос.
– Прям отчаянно хочет повторить гнилую судьбу матушки, – выдаёт Екатерина гневно.
– Ты Ромку-то моего со своим Дюжевым не сравнивай, – сразу как-то ощетинивается Крестовская.
Мама несколько секунд в недоумении на неё глазеет.
– Вон оно чё, – прищуривается и ещё раз внимательно её разглядывает. – Вон оно чё!
– Да, Кать, Роман – мой сын.
– Замечааательно, – презрительно кривит губы. – Вот и передай своему сыну, чтобы тут не появлялся больше! Ишь моду взял: порядки мне тут наводить!
– Так я смотрю, тебе и впрямь не мешало бы навести в своей жизни порядок.
Возмущение на лице матери не описать никакими словами.
– Ты чё, Крестовская, учить уму-разуму меня вздумала? – фыркает недовольно, вскакивая со стула. – Явилась мне тут вся такая из себя расфуфыренная и мудрая.
– Кать… Девчонки твои в новогоднюю ночь в чужой квартире оказались неспроста, верно?
Мать опирается спиной о подоконник и складывает руки на груди. Кажется, психологи трактуют эту позу как защитную.
– Прискакал твой бешеный и забрал их у меня, – повышает она голос. – Мужу руку сломал! Праздник нам испортил!
– Праздник… – задумчиво повторяет Марина, тоже поднимаясь со своего места.
Подходит к холодильнику, открывает дверцу и осматривает его содержимое. Точнее, отсутствие того самого содержимого, которое изредка, но всё же появляется в этом доме.
