Несмотря на вечернюю жару, полковник плотно закутался в плащ, доходивший ему до щиколоток. Давно, во время службы в Нидерландах, он подхватил лихорадку и с тех пор часто мерз. Клиновидная бородка и тонкие усики делали его похожим на испанца и придавали худому лицу еще больше изящества. Один из караульных, завидев полковника, тут же бросился за ним. Этот красноносый толстяк, как и большинство тюремщиков, изо всех сил старался выглядеть свирепым. На нем был обычный наряд, какой охранники носили со времен Генриха Восьмого: красный камзол, черные обтягивающие штаны и черная бархатная шляпа с низкой тульей.
– Полковник Говард, сэр! – заговорщически зашептал толстяк, осмелившись тронуть заместителя губернатора за рукав. – Что нонче слышно? Опять кому глотку ночью перережут или чего похуже стрясется? Вы хоть намекните, сэр!
Полковник слегка нахмурился.
– «Latine loqui elegantissime»[10], – тихо произнес он и печально покачал головой. – Увы, о твоем английском этого никак не скажешь. – Его взгляд немного смягчился. – Так, значит, произошло убийство? И ты лишь сейчас сообщаешь мне?
Толстяк съежился и принялся поспешно оправдываться: он, мол, имел в виду другое. По крепости пролетел слух, будто этой ночью непременно произойдет что-то важное, и не просто важное, а судьбоносное, подобное падающей звезде, что когда-то озарила небо, предвещая чуму. Но бедняга никак не мог подобрать нужных слов.
– Ну же, – подбодрил заикавшегося толстяка полковник, чьи глаза превратились в узкие щелочки. – Говори все, что знаешь.
Тюремщик вскинул руку, указывая вперед. Они приближались к круглому сооружению из бутового камня – Средней башне. Попасть в башню со стены можно было только через дверь, которая запиралась на несколько засовов.
– Сэр Ник Фэнтон, Дьявол в бархате, – срывающимся голосом заговорил тюремщик. – Он там уже две недели сидит. Господь всемогущий! Я, как его увидел, решил, будто это старик!
– Я тоже, – задумчиво произнес полковник Говард.
– Ну да за две недели кости у него снова мясом обросли – еще бы, на тюремных-то харчах! Мечется по камере, что леопард в клетке, а лицо такое… такое…
Полковник Говард, погруженный в глубокие раздумья и почти забывший о своем компаньоне, отрешенно кивнул.
– Такое, будто хозяин его пережил настоящий ужас? – пробормотал помощник смотрителя. – Прошел сквозь пламя и скверну, пока вновь не обрел свою душу, но стоит взглянуть ему в глаза, и видно, что память о сотрясшем ее ужасе жива до сих пор.
Толстяк в который раз изумленно воззрился на полковника. Слишком уж он чудной, этот англичанин с лицом испанца. Тюремщик, державший в руке протазан (а не алебарду, как ошибочно говорили обыватели), с силой стукнул древком о каменный пол.
– Вы уж простите, полковник, но смурное и страшное лицо – это смурное и страшное лицо, как ты его ни назови! Но с каких это пор, – тюремщик снова указал на башню впереди них, – заключенных сажают в Среднюю башню? Почему его не упрятали в Бошамп, как и всех прочих? Оттуда он нипочем бы не сбежал. Но нет же, он сидит вон там – а дверь выходит прямо на стену. И вот еще, гляньте.
Толстяк высунулся в зазор между зубцами стены. Внизу, вдоль южной стороны крепости, тянулся массивный причал с длинной вереницей пушек – на случай нападения с реки. Но поскольку река выполняла роль естественного рва, причал соорудили на некотором расстоянии от стены. Возле него темные воды Темзы катились спокойно и плавно, а у стены и рядом с подпорками бурлили и шипели – на поверхности виднелась белая пена.
– Дьяволу в бархате, – продолжал тюремщик, – только и нужно, что отпереть дверь. Прыгнет со стены – и поминай как звали! Его можно было бы подстрелить из мушкета – это да. Однако ж…
Тяжело пыхтя, толстяк снова повернулся к Говарду. Тот не слушал его, задумчиво рассматривая внутренний двор крепости. Полковник оглядел редкие деревца, немного оживлявшие серый мрачный двор, затем Колокольную башню и наконец огромное прямоугольное строение из серо-белого камня с башенками в каждом углу: в те времена оно именовалось башней Юлия Цезаря.
– Эти древние стены хранят немало костей, – произнес полковник Говард. – Многие встретили здесь свою смерть и теперь бродят среди камней. Уильям Браун, тебе никогда не бывает страшно?
Толстяк удивленно разинул рот:
– Мне, сэр?
– Тебе повезло. А вот меня нередко охватывает ужас.
В зверинце снова раздался львиный рык, на этот раз вместе с детским смехом. Выражение лица полковника изменилось, и Уильяму Брауну, знавшему о его ратных подвигах, стало не по себе.
– Что касается твоих опасений, – пробормотал полковник Говард, – лучше обратись с ними к сэру Роберту. – (Сэр Роберт, суровый и придирчивый, был смотрителем Тауэра.) – А теперь отопри эту дверь и постой на страже. Мне нужно поговорить с узником.
