Поединок на мечах это война в миниатюре. Ветеран никогда не забывает ее закономерностей. Напряженные паузы, полные сомнений и дискомфорта, короткие моменты безумного ужаса, когда все, что у тебя есть, ставится на один маневр, одну атаку, один укол. Но нет двух одинаковых схваток. И исход никогда не предрешен. Это заставляет людей сражаться, даже против превосходящих сил, даже после бесчисленных поражений. Всегда есть шанс.
Возможно, герцог Михаил почувствовал азарт риска, потому что едва заметно улыбнулся, когда Якоб уловил смещение его веса. Заметил, как давление на кончик меча ослабло на волосок. Понял, что первый удар уже близко. Он напрягся, готовясь к рубящему удару, приготовил кисть для парирования укола, убедился, что готов к финту и мгновенному переходу от защиты к атаке...
Взгляд Михаила метнулся в сторону, кожа между бровей сморщилась от сомнения.
— Алекс? — пробормотал он.
Якоб обернулся, моргнув от боли, когда хрустнула шея.
Лязг стали. Герцог шагнул вперед, быстрый как молния.
Ноги Якоба, одеревеневшие после подъема, смогли лишь чуть опустить острие Михаила.
Клинок пронзил рубаху чуть ниже нижнего ребра.
Глаза Якоба вылезли из орбит, когда лезвие вошло в него почти до эфеса, заставив слегка покачнуться.
— Уфффф... — выдохнул он. Сколько бы раз это ни случалось, к ощущению, что тебя проткнули насквозь, привыкнуть невозможно.
Поединок на мечах это война в миниатюре. Иногда ее выигрывают хитростью или храбростью.
Чаще же проигрывают из-за глупой ошибки.
Вигга видала такое, от чего у храбрейших штаны насквозь промокали.
Первая настоящая битва в ее жизни — голые готландцы, вырывающиеся из тумана, с облезшей кожей и сознанием, расколотым грибами. Бесформенная масса воющей демон-плоти, которую те колдуньи кормили в Германии. Когда лица деревенских жителей разверзлись в расписной пещере, и при мерзком свете факелов она увидела, что скрывалось внутри...
Но даже Вигга никогда не сталкивалась с таким мерзким уродством, которое теперь извивалось, хваталось и выползало из тьмы. Евдоксия создавала чудовищ, но худшим из всех стало то, что она слепила из остатков.
— Господи, спаси... — прошептал брат Диас, споткнулся о собственные ноги и грузно рухнул на землю.
У существа было столько конечностей, что Вигга сбилась со счета. Слишком много, вот точное число. Они росли во все стороны: крючковатые, кривые, покрытые отвратительной шерстью, лапы, когти, руки, цепляющиеся за ночь, ноги с тремя коленями и двумя лодыжками, руки, сплошь состоящие из локтей. Оно подняло ступню, усеянную ушами, дергающимися, будто слышащими далекую музыку.
— Надо было уйти... — выдохнула Батист, ее глаза расширились, — после Барселоны...
Чудовище двигалось вперед неуклюжими рывками, волоча за собой кривое тело, словно плохо сшитый мешок с добычей, но внутри были его же собственные, неправильно работающие внутренности. Громадный змей из сращенных трупов, пестрый червь из серой шкуры, рыжей кожи, полосатого оранжевого меха и пятнистой желтой шкуры. Оно продолжало ползти, и из тьмы разворачивались новые ужасы — липкие судороги, лоскутный ермунганд, покрытый рогами, клыками, ветвистыми отростками, плачущими шрамами. Исполинский слизняк, оставляющий блестящий след слизи, тощие птичьи лапки, беспомощно цепляющиеся, могучие бычьи конечности, вздутые копытообразными мускулами.
— Одина... ебаный... — Сломанное копье выпало из ослабевшей руки Вигги. Одина что? Даже Всеотец, знавший все языки, не нашел бы слов для этого.
Оно заметило ее. Столько глаз должно видеть все и ничего. Чудовище вдруг замерло, и частокол конечностей у его «головы» отогнулся, открыв круглый рот. Тот раскрылся, как цветок, обнажив другой рот внутри, а за ним — еще один, бездну зубов, плачущих, как несчастный младенец.
Оно ринулось на нее с ужасающей скоростью и ненасытностью, его многочисленные пальчатые ноги скользили по траве вперед, назад, вбок, десятки рук распахивались, чтобы схватить ее. Зловонный ветер вырвался из зубастой пасти, и Вигга впервые за долгое время вспомнила, что значит испытывать ужас.
Она сама позволила себе думать, что загнала волка в клетку. Обманывала себя, что он стал ее питомцем. Но волк оказался хитрее, пряча свою сущность в тенях и притворяясь послушным псом. Теперь он ухватился за шанс, разорвал хлипкую клетку в ее ребрах и проглотил ее целиком.
Поэтому, когда Вигга открыла рот, чтобы закричать, раздался жуткий волчий вой. Когда она попыталась отбиться от леса несочетаемых конечностей, ее руки стали жуткими когтями зверя. И когда чудовище погрузилось в ее объятия, оно встретило ненасытный голод волка.
Волчица Вигга вцепилась в это змееподобное уродство, и они покатились по цветам, сшибая все на пути, борясь в бешеном клубке когтей и щупалец. Чудовище било, ковыряло, тыкало легионом конечностей, но Вигга-Волчица зажала их в своих кинжальных челюстях, выкручиваясь в кровожадном безумии. Кости трещали, сухожилия рвались, обрывки рук, ног и прочих частей разлетались вокруг.
