Искоса она еще раз взглянула на Дюрана. Он продолжал смотреть на неё и нагло улыбаться. Ей хотелось вглядываться в него как можно пристальнее, чтобы понять, что он за человек, но сейчас она может смотреть на него не иначе как, повернув голову, а разговаривать с ним было невыносимо. К тому же он словно читал её мысли. Ида взглянула еще правее и увидела на противоположной стороне стола Анжелику. Сказать, что та тряслась от злости и зависти, значило не сказать ничего. Поймав на себе пристальный взгляд соперницы, мадемуазель Бонн презрительно поджала губы и обратилась к сидевшей рядом матери.
— Кажется, мадемуазель Бонн вас недолюбливает, — заметил Эдмон. Ида рассеянно повернула к нему голову и сказала:
— Да, у нас это взаимное. Она страшно завидует мне из-за количества моих поклонников. Девушке с лицом, как у Нотр-Дамской горгульи, такая слава ведь не грозит.
— Какое поэтичное и тонкое сравнение, — несколько печально улыбнулся Дюран. — Зато, как вы сказали, она богата.
— Я бы тоже была богата, если бы мой отец не был игроком, — негромко ответила Ида, с остервенением кромсая ножом кусок жареного кролика, который только что опустился на ее тарелку.
— Ну, вашей старшей сестре удалось удачно выйти замуж. Может, вам тоже удастся. У вас ведь много поклонников, — насмешливо проговорил Дюран, приподнимая бровь. Ида, не до конца поняв его насмешку, уловила, однако, в этом какой-то неприличный намек и вмиг помрачнела. Еще никто и никогда с ней так не говорил, и ее репутация, пусть не совсем безупречная, не давала такого права. Ни ему, ни кому-либо другому. Сохранять невозмутимость в этом разговоре становилось все труднее, но средняя виконтесса могла владеть собой, когда это было нужно.
— Когда я определюсь с кандидатом в мои мужья, я обязательно приглашу вас на мою свадьбу, — как можно спокойнее ответила Ида, протыкая вилкой кусок кролика. Эдмон засмеялся неизвестно чему и покачал головой.
Ужин закончился в десять. Ида невероятно устала. Она пыталась списать это на то, что уже давно не выезжала на такие вечера и просто отвыкла от них, хотя прекрасно понимала, что ее вывела из сил легкая дуэль с герцогом де Дюраном, которая, несомненно, была лишь началом, увертюрой ко всему остальному действию. Эдмон же любезно проводил её и сестер до экипажа, как будто не обменивался с ней колкостями на протяжении всего вечера. Но все же она была рада, когда он на прощанье поцеловал её руку и улыбнулся своей неповторимой улыбкой. Кроме того, свое слово она сдержала: он пробыл возле нее весь вечер, а это значит, что она — счастливая обладательница фиолетовой бархатной шляпки, и осознание этого факта немного улучшало настроение.
Как только дверца кареты закрылась, и сестры остались втроем, Жюли дала выход своим эмоциям.
— Надеюсь, ты довольна, сестра. Скажи, каково это — чувствовать себя скаковой лошадью, на которую все ставят? А может, у тебя более масштабные планы? Ещё одно имя в списке твоих кавалеров, которых у тебя и так слишком много. Или запасной жених никогда не будет лишним? Если ты выйдешь за него, все твои проблемы с “Виллой Роз” будут решены раз и навсегда. Что скажешь?
— Замолчи! — прошептала Ида, и Жюли испуганно взглянула на сестру. Первый раз за долгие годы она увидела на лице сестры явное желание дать пощечину своей обидчице, и это решительное выражение несколько охладило пыл маркизы, потому как Ида и в самом деле могла это сделать.
Ида ощупала край перчатки, под который по детской привычке подсовывала платочек. Перебирание тонкой ткани, которая уже, казалось, насквозь пропиталась ароматом роз, почему-то ее успокаивало. Хотя скорее, столь спасительным свойством обладал аромат, мгновенно повисавший в воздухе, стоило достать платок.
— Черт! — прошептала виконтесса, не находя заветное успокоительное. — Я опять потеряла свой платок.
***
Часы пробили двенадцать. Дюран остановился, и, не убирая с плеча скрипку, прислушался. “Терра Нуара” уже спала, внезапная тишина после тоскливых звуков музыки казалась угнетающей. Скрипка уже давно была одним из немногих его утешений в этом мире, наравне с кофе и, конечно же, алкоголем. Ее мягкие звуки всегда действовали как успокоительное. Скрипка стала единственной прихотью, которую исполнил его отец — музыку и отец, и сын любили одинаково сильно.
