Вторым листком, вложенным в конверт, оказался чек на сумму в десять тысяч франков, на котором красовалась витиеватая подпись Морилье.
***
Ида надеялась, что возвращение в Марсель и письмо Морилье, в котором он обещал ей проявить участие к судьбе Клода, принесут ей спокойствие. Но этого не произошло. Чувство тревоги по-прежнему не оставляло её. Снова было близко ненавистное море, из-за которого поочередно приходили то дурные, то хорошие вести, а в нос бил запах лаванды, который доводил до тошноты. Ида, впрочем, мало интересовалась военной хроникой, хотя несколько раз находила в доме статьи о положении дел в армии. Она знала, что смерть на войне — это дело случая, но верить в то, что Эдмон нашел то, что искал на не хотела. Она была готова к тому, что рано или поздно он покинет её и поэтому смириться с этим было относительно просто, но с тем, что отныне ир будет существовать без герцога Дюрана и не канет в небытие, она не хотела мириться. Одно дело было любить того, кто находится где-то за сотни или даже тысячи миль и совсем другое — любить мертвеца, человека, про которого точно знаешь, что больше никогда, даже случайно, не встретишь ни на улице большого города, ни в провинциальной глуши. Виконтесса Воле не желала этого ни для себя, ни для своего ребенка.
Впрочем, о будущем она запрещала себе думать. Особенно, о собственном и будущем своего ребенка. Ни в одном, ни в другом случае ей не виделось ничего хорошего, о чем можно было бы думать и мечтать. Таких детей не любили никогда и нигде, если только они не были внебрачными детьми королей или императоров. Но её ребёнку суждено вырасти без протекции отца, а её собственное положение оставляло желать лучшего. Никто не сможет забыть виконту или виконтессе Воле, что его или её отец не безызвестный герцог Дюран, а их мать далеко не первая и, возможно, не последняя в списке покоренных им женщин. Будь она такой же дочерью мелкого буржуа, какой была Алин Ферье, никто бы не обратил внимания на её жизнь и малейшего внимания, но она была виконтессой Воле, частью общества, питом высшего общество, одна из последних представителей рода, которому посчастливилось пережить Великую революцию. То, что могло быть простительно для простой провинциальной горожанки, было непростительно для аристократки.
Впрочем, никого кроме себя в случившемся виконтесса Воле не винила и не собиралась винить. Поначалу она пыталась понять, что в большой степени толкнуло её принять, что в большей степени толкнуло её принять то роковое предложение герцога: любовь, отчаяние или желание очередной раз бросить вызов обществу всей своей жизнью, но часы размышлений остались в прошлом. Битву обществом она проиграла, и Ида, была честна с собой и у нее не было шансов на победу. Любовь была отравлена горечью отчаянья, которого с каждым днем становилось все больше. Жизнь среди лавандовых полей и соленых ветров грозила обернуться почти выживанием, а ей не оставалось ничего иного, кроме как стоять у окна гостиной и смотреть на море.
— Ида, — голос Жюли привел виконтессу Воле в чувство, заставив обернуться и окинуть сестру быстрым взглядом, — ты себя убьешь.
— Милосердный Господь не даст мне умереть, особенно, если я того захочу, — усмехнулась Ида отворачиваясь к окну. У нее даже не осталось никого, кто помог бы ей только заботливая Жюли со своей маленькой дочкой, Жак, слишком тактичный для того, чтобы открыто жалеть свою госпожу, Люси, со спокойным понимающим взглядом и находившийся за много миль Клод, который чуть ли ни каждый день писал веселые непринужденные письма. Пожалуй, именно его поддержка была той в которой виконтесса Воле нуждалась. Все остальные относились к ней как к тяжелобольной. Клод же пытался убедить и себя, и её, что все идет, как прежде, что она не убежала от осуждения, а просто уехала к морю, чтобы развеяться. И Ида поверила бы в это, если бы у неё отчаянья, которое отравляло все её жизнь не было привкуса соленой морской воды.
Иногда она думала о том, что Клод ещё не до конца оправившись от того потрясения, которым для него стала смерть брата, стал свидетелем другой трагедии, которая так же была для него неожиданностью. В эти пол года случилось слишком много, куда больше, чем постоянно напряженный Клод мог вынести. Она видела, как он медленно каменел, замыкаясь в своем собственном мире, чтобы мир внешний не мог нанести ему ещё один удар, который бы стал смертельным, и чувствовала свою долю вины за то, что происходила с её братом. Если бы она умела искренне молиться, так, чтобы Бог мог услышать её молитвы, она попросила бы у него не лишать Клода доброты и веры в лучшее, которые пока были в нем не искоренимы.
— Если ты скучаешь по «Вилле Роз», мы можем вернуться, — спокойно проговорила Жюли, подходя ближе и тоже обращая взгляд в окно. Да, виконтесса Воле скучала по «Вилле Роз», это было единственное место, которое она действительно любила, но она приняла твердое решение вырвать и эту любовь из своего сердца. Марна, её просторы, и дикие розы остались в прошлом вместе с её добрым именем.
