— Нет, — как можно более уверенно качнула головой Ида. Маркиза Лондор тяжело вздохнула.
— Тебе стоило бы и в самом деле выйти замуж за Клода, — негромко проговорила она, впервые высказывая это вслух.
— Если то, что я считаю его кровным братом для тебя не достаточно веская причина отказа, то я скажу, что он не должен расплачиваться за мои ошибки, — излишне резко ответила Ида, но Жюли это, кажется, нисколько не задело.
— Это было его желание.
— Ты же знаешь Клода, Жюли. Он всю жизнь готов потратить на то, чтобы помогать все, кто хоть немного в этом нуждается и заслуживает помощи с его точки зрения. Он заслужил того, чтобы быть счастливым.
— С тобой он мог бы быть счастлив куда больше, чем с Жозефиной, — пожала плечами Жюли.
— Даже не смотря на то, что она извинилась перед тобой за все резко сказанные слова, ты продолжаешь её недолюбливать, — усмехнулась Ида. — Между прочим, она иногда присылает очень трогательные письма.
— Я знаю, — кивнула Жюли. — Но, пожалуй, мне нужно время, чтобы смириться с тем, что она не так плоха, как я привыкла думать все эти годы.
Комментарий к Глава 62
И (вот теперь уже прям совсем точно) история движется к своему логическому завершению. По скромным подсчетам автора остался всего лишь какой-то десяток глав и все это кончится (уверена, что кто-то выдохнул и прошептал “Наконец-то!”))
========== Глава 63 ==========
В то самое время, когда виконтесса Воле осваивалась в Марселе, Эдмон молча, с выражением мрачного спокойствия на лице, заложив по своему обыкновению руки за спину, взирал на то, как несколько поредевшая, но все ещё доблестная французская армия, сворачивала лагерь, готовясь наконец покинуть Варну. Не так давно он сам принес из штаба де Сент-Арно весть, которая многими была воспринята с радостью и почти что ликованием: армия отправлялась в Крым. Настроение у всех было приподнято-воинственным. Все желали войны. Все желали победы и были уверены в ней. И чем дольше Дюран наблюдал это всеобщее воодушевление, тем больше он погружался в совсем ещё свежие воспоминания, которые он, впрочем, предпочел бы навсегда похоронить.
Воспоминания эти касались Дунайского рейда, который стал величайшим провалом французской армии и лично маршала де Сент-Арно, вместе со всем его штабом. Все, кто отправился тогда к Дунаю были полны предвкушением схватки, боя, но противника так и не нашлось: русская армия покинула место задолго до того, как там появилась французская. Блан, весьма бодрый и радостный в начале марша, в конце все больше и больше бледнел от злости, кусал губы и шел вперед из какого-то непонятного принципа. Все больше и больше он огрызался на всевозможные замечания других офицеров и особенно резко обращался к самому Дюрану, словно герцог был виноват в отсутствии противника. Эдмон, разумеется, не оставался в долгу, и их с Бланом конфронтация за время рейда к Дунаю достигла, наверное, своего пика во многом благодаря тому, что все вокруг были раздражены и напряжены. Все с каждым шагом понимали се яснее, что сейчас и в этом месте не будет, но отчего-то никто не торопился прервать этот позорный парад. Только когда положение стало совсем уж плачевным и в отряде вспыхнула холера, от которой так и не избавились, Дюран взял на себя ответственность и на правах адъютанта де Сент-Арно, гордо и без пояснений отдал приказ двинуться в обратный путь. Впрочем, никто, даже Блан, не думали о том, чтобы этот приказ оспаривать. Но было уже поздно. Половине тех, кто покинул Варну вернуться обратно было не суждено.
В пути болезнь забирала быстрее, но куда более мучительно. В лагере Эдмон предусмотрительно обходил больных стороной, здесь же было просто некуда деться и зрелище это оказалось ещё более ужасным, чем казалось раньше. Однажды кто-то предложил ему турецкую сигарету и Эдмон согласился не раздумывая, хотя в мирное время не находил в курении никакого удовольствия. Но сейчас нужно было чем-то занять себя, так как остановить болезнь было невозможно и оставалось лишь наблюдать за её жестокостью, надеясь, что эта чаша пройдет мимо. Этим и занимались почти все офицеры, задумчиво хмурясь и рассуждая о Божьей воле и прихоти. Один только Блан, похужеший, осунувшийся, с залегшими вокруг глаз темными тенями и мало отличавшийся от больных, бросался от одного умиравшего к другому, словно надеясь исцелить каждого. Эдмон, наблюдая за этими метаниями не узнавал острого на язык и грубого Анхеля Блана в том, кто сейчас пропускал через себя смерть каждого, словно каждый был ему братом или другом.
