— Я всегда был только позором для всех вас, — тяжело вздохнул он, снова останавливаясь. — Вздумай я жениться на ней, ты бы сказал, что и этим я лишь навлеку бесчестье. Условности, отец. Ты ведь тоже их презирал, только по-своему. Ты любил мою мать, а я люблю виконтессу Воле. Мы бы нашли, о чём поговорить, если бы ты не умер, конечно.
Эти монологи, обращённые к духу покойного герцога де Дюрана, были для его сына, когда он находился в подобном состоянии, обычным делом. Более того, во время подобных излияний он, сам того не замечая, говорил чистую правду.
— Будь я тем, чем ты меня всегда видел, — Эдмон сделал ещё один, не менее большой глоток, — я устроил бы в её честь не Рождественский бал, а вакханальную оргию с богослужением и жертвами Дьяволу.
Пространство снова ответило молчанием, и Дюран, изменив траекторию своего движения, подошёл к зеркалу и прижался горячим лбом к его холодной, гладкой поверхности. Постояв так около минуты, он слабо и грустно рассмеялся. Подумать только, он, герцог Дюран, всегда считавший себя ещё более неприступным, чем замок Хохостервиц*, влюблён и признаёт это с таким леденящим спокойствием. Возможно, он сам пожелал полюбить её. Возможно, это было тем, что суеверные обыватели зовут судьбой.
Комментарий к Глава 12
*Замок в Австрии, который считается самым неприступным в Европе. Ни разу не был завоёван.
========== Глава 13 ==========
Было утро, снег искрился под лучами утреннего солнца. Жюли, которая и так обычно вставала поздно, сегодня еле проснулась. Потянувшись, она повернула голову к окну и посмотрела на луч света, который проникал между неплотно задернутыми гардинами. Сегодняшний день обещал очередную ссору между средней и младшей виконтессами, причиной которой должна была стать вчерашняя «шутка» первой. Маркиза Лондор потянулась рукой к колокольчику, чтобы позвать Люси, но замерла, услыхав лёгкие шаги Иды по коридору. В этот же миг рядом хлопнула дверь спальни Моник. Жюли затаила дыхание в предвкушении представления и, зло ухмыльнувшись, устроилась поудобнее среди подушек.
— Ида! — голос Моник дрожал. — То, что ты вчера сделала… Это возмутительно! И непростительно! Благовоспитанной даме не пристало так себя вести!
— Не понимаю, о чем ты, — холодно ответила Ида, и по этому холодному тону Жюли поняла, что теперь её сестра не признает свою вину, какие бы неопровержимые доказательства ей ни предоставили.
— По-твоему, я так глупа, что ничего не понимаю, и надо мной позволено издеваться? — Моник была готова разразиться рыданиями.
— Да, — тон Иды нисколько не поменялся, и Жюли даже представила эту картину так ясно, как будто тоже стояла в коридоре. — Или ты ожидала услышать от меня другой ответ?
- Конечно, ожидала! — Моник была близка к тому, чтобы упасть в обморок.
— Зря.
— Ты — мерзкое чудовище! Как ты могла со мной так поступить! — младшая Воле уже заливалась слезами, опершись плечом о стену.
— Моник, ты пока только несколько раз меня оскорбила, но так и не объяснила, в чём суть моего проступка, — спокойно возразила Ида.
— Что обо мне теперь будут говорить? — причитаниям Моник, казалось, не будет конца. — Ты хоть имеешь представление о том, насколько ты меня унизила перед всеми?
— Ни малейшего. Моник, у меня сейчас нет на это времени, поговорим позже, когда ты, наконец, сможешь внятно объяснить, в чём состоит моё преступление, — Ида развернулась и пошла к лестнице, подбирая юбки.
— А что будут говорить о тебе? Ты об этом подумала? — бросила ей вслед Моник.
— Обо мне всегда что-то говорят, — с ледяной улыбкой произнесла Ида и, гордо подняв голову, продолжила свой путь.
Жюли продолжала молча смотреть на дверь. Похоже, военные действия начали приобретать более разрушительный характер. А началось всё с совершенно бесполезного и глупого соперничества из-за Дюрана, которое в свою очередь началось из-за лихорадочной погони Иды за деньгами. Жюли дернула за шнурок звонка и снова вытянулась на кровати. Ей были безразличны надежды и чаянья обеих сестёр: этот человек любил только себя и не намерен был этой любви изменять. Но пусть они упиваются этой враждой сколько угодно: женщины, соперничающие за любовь мужчины, всегда выглядят жалко и достойны лишь сожаления.
За завтраком в столовой царила невероятная тишина. Ида и Моник сидели за столом vis-`a-vis* и так, как будто одна для другой не существовала. Младшая Воле все ещё пребывала в расстроенных чувствах, о чём ясно говорили её покрасневшие глаза, а средняя виконтесса была невозмутима и спокойна, как мраморное изваяние. Жюли, которая оказалась словно меж двух огней, предпочитала тоже хранить молчание и делать вид, что и понятия не имеет о ссоре сестёр, хотя Моник утром кричала так, что, наверное, было слышно даже в Париже. В душе она поддерживала Иду, но прекрасно знала, что вскоре ей придётся слушать жалобы Моник на нерадивую сестру. И действительно, как только завтрак был окончен, и Ида вышла за дверь столовой, гробовая тишина была нарушена.
