– Ма, – с нескрываемым сарказмом молвил кот, но тоже запрыгнул на свободный стул и замер.
– Да, я мастер декламации, а как ты думал, – в режиме «реплика в сторону» огрызнулась Марфинька – она тоже научилась понимать кошачий язык. – Итак, если все готовы слушать, рассказываю.
Все были готовы, о чем сообщили безмолвными кивками.
– Было обычное питерское утро. По серому небу летели сизые облака, похожие на пухлых голубей, и желтое с белым декором здание театра лишь отчасти компенсировало отсутствие яркого солнечного света. – Марфинька мастерски изобразила облака-голубей и здание-солнышко.
Я вздохнула. Тетушка взглядом повелела мне терпеть.
– Картину спасала прекрасная дама в изысканном наряде цвета утренней зари. – Марфинька слегка поклонилась, позволяя догадаться, что это она была (и остается!) той прекрасной и изысканной дамой. – На мне были тренч цвета пыльной розы, юбка на три тона ярче и пудровый бадлон, а ботильоны, берет, перчатки и сумка – лиловые. В ушах простые, но очень милые серьги с розовым кварцем, мы их с тобой на блошке в Кронштадте купили, Идочка, помнишь?
– Помнит! – Я поспешила опередить с ответом тетушку, чтобы избежать очередной затяжной ревизии незабываемых воспоминаний. – Дальше, пожалуйста!
– Вы так спешите? Что ж, выдам только сухой результат. – Марфинька обиделась, вздернула носик. – Наш театральный художник не имеет никакого отношения к той открытке. Ее нарисовал кто-то другой.
Она покинула «сцену», бухнулась на диванчик и стала, глядя в сторону, обмахиваться пресловутой открыткой.
Я встала и попросила у нее импровизированный веер:
– Разрешите?
– Конечно! – Марфинька широким жестом вручила мне запрошенное. – Я вам все разрешаю! А вы считаете, что вам все позволительно!
Я оглянулась на тетю Иду. Она укоризненно поцокала и глазами указала мне на дверь.
– Оставлю вас на минуточку. – Я ретировалась.
Ирка молча выскользнула из-за стола и побежала за мной. Мы шмыгнули на лестницу и, закрывая дверь, услышали, как дипломатичная тетушка успокаивает подругу:
– Ах, Марфа, как выразительно ты описала сегодняшнее утро и себя в нем…
– Куда мы? – спросила меня Ирка.
– К Васе. – Я зашагала вверх по лестнице. – Нам срочно нужна экспертная консультация.
– И выпить, – добавила подруга, – у меня крошки в горле застряли. – И она демонстративно закашлялась.
Вот правду сказал Вильям наш Шекспир: весь мир – театр, и люди в нем – актеры!
Кружкин был дома. Как представитель богемы, он ведет преимущественно ночной образ жизни и редко куда-то выдвигается до заката. Нам он обрадовался:
– Иринушка! Еленушка! Как кстати, я как раз подумывал раскупорить бутылочку новой настойки, полагаю, она уже дошла до кондиции. На апельсиновых корочках с айвой и можжевельником, нужно придумать какое-то зимнее название, может быть «Санта-Клава»? «Клаус» не годится, это же типичный женский напиток, но притом отчетливо новогодний…
Радостно лопоча, гостеприимный хозяин смахнул с широкого подоконника с функцией стола кучу хлама, выставил красивые рюмки муранского стекла и торжественно вынес из темного угла небольшую керамическую бутыль.
– Вась, мы пришли, чтобы…
– Отложим все дела! Дегустация – это творческий процесс, который не терпит суеты!
Я досадливо вздохнула, посмотрела на часы – они у Кружкина затейливые, в виде портрета Сальвадора Дали, со стрелками вместо усов, и снова вздохнула.
Что сегодня с народом, почему никто не может говорить быстро и просто? Меня дома ждут муж и сын, а этажом ниже – остывающая запеканка и закипающий Боря, который тоже хотел бы поскорее вернуться к семейному очагу.
– Вась, сегодня только экспресс-дегустация, – уловив мое настроение, сказала художнику Ирка. – Давай налей нам по пятьдесят «Санта-Клавы» на пробу, а пока мы будем наслаждаться, ответь на один вопрос. Лен, какой?
– Такой: что ты, Вася, как художник и знаток мировой живописи, можешь сказать нам об этом произведении? – Я дополнила натюрморт на столе Марфинькиной открыткой.
– Как интересно! – Кружкин взял ее и поднес к глазам. – Кто автор, как называется?
Мы с подругой синхронно пожали плечами.
– Тут явно угадывается отсылка к двум известным произведениям китайской живописи: «Осенней цикаде на цветах лапины» Ци Байши и «Стрекозам на цветках бамии» Чжао Ши…
– Не вижу ни стрекоз, ни цикад, – влезла Ирка.
– Композиция очень похожа, только вместо цветов тут желтые листья, а в качестве насекомого – бабочка…
– «Осенняя бабочка на желтых листьях» – это изящно, такой тонкий намек! – восхитилась я.
– На что?
– На преклонный возраст бенефицианта, конечно же, на финал его творческого пути.
– Вполне в духе китайцев, – согласился Кружкин и перевернул карточку. – А тут что? О, это не наши русские чернила, это, мои дорогие, несомненно, китайская тушь! И текст выведен не пером, а кисточкой для письма, которую держала рука неплохого каллиграфа. Кто автор этой прелести? Познакомьте нас. Я посоветую ему сувенирную лавку, в которой такие открытки будут расхватывать, как горячие пирожки, и возьму свой ма-а-аленький процент.
