Мы доехали до «Мира птицы», взяли тележки и разошлись по рядам между прилавками. Я спряталась за большим холодильником, пугающе плотно набитым лиловыми, как сливы, перепелиными тушками, и позвонила Ирка.
– Есть версия! – начала без предисловий. – Вот, слушай: иероглифами на картонке записан донжуанский план! Ван Бо хотел встретиться с какой-то дамой, собирался угощать ее белым пористым шоколадом, это «дырчатый белый сладость», и шампанским, «бублик» – это на самом деле бабл, пузырьки! А «часы бой» может быть обозначением времени встречи. Я, правда, пока не придумала никакого объяснения звезде и императору…
– В донжуанском плане звездой императора запросто может называться какая-то постельная игра или поза, – предположила подруга. – Пожалуй, полистаю-ка я «Камасутру»…
– Берешь на себя самое трудное, – ехидно похвалила я. – Вчерашняя пытка Марфиньки глинтвейном дала какие-то результаты?
– А как же! Но об этом я тебе позже расскажу, сейчас не могу отвлекаться, у меня блинчики пригорят.
– Блинчики со сметаной? – завистливо уточнила я и облизнулась.
Надо было все-таки нормально позавтракать.
– Со сметаной, топленым маслом, медом, сгущенкой и вареньем! – Подруга с удовольствием огласила весь список.
Вот так-то. Некоторые из нас не только спячкой, но и зажировкой не пренебрегают.
Для обмена оперативной информацией мы с подругой договорились встретиться, как обычно, на Петроградке, только не у тети Иды, которая запретила нам участвовать в расследовании, а у Кружкина, который разрешает всё и всем, особенно себе самому.
Минувшей ночью наш друг-художник явно позволил себе творческий загул – в его жилище остро пахло олифой и красками, а на подрамнике сох свежий холст.
– Что это, Вася? – Ирка заинтересовалась новым произведением.
– Пока без названия. – Василий широко зевнул, извинился: – Пардон, мадам, – и с нескрываемым вожделением покосился на полускрытый занавеской диван. – Можно, я лягу? А вы чувствуйте себя как дома.
– В спячку? – с пониманием уточнила я. – Ложись, конечно, спи.
– Весной разбудим, – пообещала Ирка, критически рассматривая картину, еще не удостоившуюся названия.
По-моему, ей одинаково хорошо подошли бы «Взрыв сверхновой в далекой-далекой галактике» и «Самоотверженная борьба лейкоцитов с атакующими микроорганизмами» – на сей раз Василий изменил своей обычной реалистичной манере, и уверенно определить, что именно изображено на картине, не представлялось возможным.
– Надеюсь, это только фон, на котором будет написан нормальный портрет, – проворчала подруга, которая не любит и не ценит абстрактную живопись.
Я смолчала, затруднившись с пониманием, чей портрет будет нормально смотреться на фоне космического катаклизма. Дарта Вейдера?!
Зевающий Василий убрел в свой альков и с треском задернул штору, из-за которой вскоре послышался раздольный храп. Мы с Иркой расчистили себе место на широком подоконнике с видом на заснеженную крышу и уселись любоваться белым безмолвием.
Я поделилась с подругой своей версией. По-моему, можно было говорить о том, что истории трагической гибели старого артиста Бориса Барабасова и молодого художника Ван Бо связаны с участием в них таинственной дамы. Ван Бо устраивал с ней свидание, угощал шампанским и белым шоколадом. А от Барабасова она получила персональное приглашение на бенефис, нарисованное, кстати, тем же Ван Бо. Хотя не факт, конечно, что это была одна и та же дама…
– Но исключать нельзя, тем более что версию с роковой женщиной подтверждают показания Марфиньки! – Ирка завозилась, достала телефон. – Вот, послушай, я записала ее вчерашний рассказ на диктофон.
– Включай. – Я устроилась поудобнее и приготовилась внимать.
Монолог легендарной Марфы Ивановны Зарецкой – не какой-нибудь унылый доклад, который можно слушать вполуха.
На сей раз монолог оказался длинным и несколько сумбурным – все-таки он не был заранее отредактирован и отрепетирован, а горячее вино, которым напоила актрису Ирка, увеличило ее словоохотливость и искренность.
Вдохновленная глинтвейном Марфинька не ограничилась, как просили, рассказом о сторонних дамах, описала и охарактеризовала всех представительниц прекрасного пола, которые присутствовали на приватном празднике в гримерке. Ориентируясь только на ее показания, в преступницы следовало записать всех и каждую, такие это были коварные особы. Альвину Аметистову, которая пришла на фуршет вместе с мужем-директором, Марфинька так и назвала:
– Злодейка, чисто Лукреция Борджиа!
К несчастью, Ирка, которая вела беседу, не вспомнила, кто такая была эта самая Лукреция, а может, и не знала – я не стала уточнять, чтобы не смущать ее. Сама-то я прекрасно помнила, что с легкой руки Гюго и других беллетристов в народ ушли истории о бесчисленных преступлениях госпожи Борджиа, которая якобы сжила со света множество представителей знатных семей. Я сделала себе пометочку: разузнать о мадам Аметистовой побольше. Почему это она Лукреция Борджиа? Такие прозвища просто так не дают.
