— Ты бы встала с земли. Всю задницу простудишь. А задница, для женщины, вещь наиважнейшая, особенно, если другим бог обидел.
Вот, видит бог, я имел ввиду женскую умственную непрактичность в вопросах здоровья!
Она мгновенно перестала дрожать и бросила взгляд на свою полуприкрытую грудь.
Командир, не поверишь! Даже ты в свои лучшие годы так бы не смог.
Она, как сидела на раскоряку, так с этого положения и взвилась с диким визгом, целясь всеми десятью когтями мне в открытое забрало шлема. При этом от ее взгляда не то что прикуривать, звезды взрывать можно было.
Ну, вот скажи, командир, разве я не прав? Ну, где у человека мозги. Я в два раза больше, в три раза тяжелее, вооружен, в скафандре…
Вообщем, еле увернулся.
Она бросалась на меня еще раза три. Я уж серьезно подумывал, что бы забраться на дерево повыше, пока эта фурия не успокоится. Или вообще дать деру и поискать счастья в другом месте.
Но девчонка уже выдохлась. Она стояла, тяжело дыша, и вдруг ее, искаженное ненавистью ко мне, лицо вдруг сменило гримасу.
Внезапно она зарыдала и вновь уселась на траву.
Ну что, скажите, я должен был делать в этой ситуации? Потоптавшись рядом с полминуты, я уселся около неё и, приобняв за плечо, попытался успокоить. Только словами, командир, только словами!
Эта пигалица вдруг бросилась мне на закованную в скафандр грудь, обхватила худющими ручонками за шею, и, заливаясь слезами, рассказала, как она сбежала из родительского дома вслед за любимым Антонио. Как он привел ее в партизанский отряд, а сам, нехороший человек, погиб вскоре в случайной перестрелке с немецким патрулем, оставив ее одну на целом свете.
Командир отряда, который требовал называть его не иначе, как Дон Педро, очень любит выпить, и партизаны, как гордо себя именовали члены отряда, большую часть времени ходили по окрестным деревням и изымали у населения, в пользу борцов с оккупантами, провизию и местную бормотуху.
Из всех военных операций, она была свидетелем лишь той, где доблестный отряд напал на поселковую лавку и вывез оттуда продуктов и выпивки в пропорции один к десяти. Ну, это понятно! Закуска градус крадет.
И вообще! Всего через два дня после гибели Антонио, видно посчитав, что траур окончен, командир отряда, нарезавшись до чертиков, полез к ней с амурными намереньями. Не долез. Уснул по дороге.
И тогда она взяла винтовку и решила, что сама пойдет и отомстит за своего любимого. Пристрелит какого-нибудь немца, и героически погибнет от пули карателя или сгинет в фашистских застенках, тоже, само-собой, исключительно героически.
Тут она внезапно встрепенулась и отодвинулась от меня. Видно было, как она снова насторожилась и усиленно соображает, не выдала ли она своей болтовней, каких либо важных военных секретов.
А я прикидывал в уме варианты, коих оказалось не так много. Или двинуться в неизвестность самостоятельно, или начать внедрение, так сказать, в среду обитания с шайки вооруженных алкоголиков.
Не фейерверк удачи, конечно, но хоть что-то. Да и бросать девчонку в такой вот ситуации как-то не по-нашему.
Я встал, протянул ей руку, что бы помочь подняться на ноги. Настороженно, но помощь она приняла и сразу же стала приводить себя в порядок. Первый признак того, что к женщине вернулось самообладание.
— Я твой союзник, — произнес я, стараясь подбирать простые выражения. — У меня важная информация. Веди меня к командиру.
Она в последний раз шмыгнула носом и уже по-другому посмотрела на меня.
— Так ты англичанин? Разведчик!
Я неопределенно кивнул, типа "ну а сразу не видно, что ли?"
— Чего же ты сразу не сказал? — продолжала радоваться она, совсем успокаиваясь.
"Скажешь тут, — высказался про себя я, — сначала винтовкой в пузо тычут, а потом в рожу норовят вцепиться".
Протянул ей винтовку.
— Держи свое оружие, только не заряжай, а то пристрелишь кого ненароком.
Имел в виду я, прежде всего, себя конечно.
Она схватила оружие и скрылась в сарае, который в лунном свете оказался, охотничьей избушкой.
Я чуть напрягся. Вдруг все-таки в ней скрываются ее особо выдержанные друзья-товарищи, которые вдумчиво ждали, чем окончится наш поединок.
Но обошлось. Кругом по-прежнему стояла тишина, прерываемая лишь криками потревоженных ночных птиц, а юная воительница вышла из избушки одна, но с небольшой котомкой на лямках за спиной.
— Как тебя звать, англичанин? Больно уж хорошо говоришь по-итальянски.
— Джо, — ответил я. — У меня предки из Италии.
И подумал, а вдруг эти самые предки прямо сейчас живут своей немудреной жизнью где-то неподалеку, и не подозревают, что их героический потомок совсем рядом чешет в затылке, стараясь понять, где он и когда он.
— Барбара, — взаимно представилась она, и как то вздохнула томно, глядя мне прямо в глаза.
Хрен поймешь этих женщин! Пять минут назад, чуть мне гляделки не выцарапала, а теперь сама глазки строит. И это через пару дней после смерти до мозга костей любимого, как его там, Антонио! Я всегда говорил, что мы мужики гораздо честнее и преданнее. Ладно, отвлекся.
