– Ангел мой, конечно, я поеду с вами! – засуетился граф и недружелюбно поглядел на Волкова. – Но Ланн этот так далеко.
– Велите собираться! – прикрикнула на него Брунхильда. – Пусть запрягают карету, после завтрака хочу отъехать.
Граф только вздохнул в ответ. А Волков, не скрывая радости, подошел к красавице, обнял ее, прошептал ей на ухо:
– Спасибо тебе.
– Да нет, то вам спасибо. Не могу тут быть, куда угодно поеду, лишь бы не сидеть здесь. Страшно мне, боюсь, изведут меня тут, – тихо и быстро говорила Брунхильда.
– Молодой граф?
– Все, все они тут меня ненавидят, кроме мужа, он меня любит. Все, ступайте, брат мой. – Она оторвалась от него, в глазах ее были слезы. – Идите, делайте свои дела.
Волков поклонился недовольному графу и пошел из покоев. Кажется, и с графом у капитана Фильшнера ничего не выйдет. Не видать капитану дворянского ополчения.
Но, как ни странно, теперь кавалер думал уже не о капитане. Теперь он думал о ней, об этой красивой женщине, что оставалась со стариком в большом замке, в котором ее сильно не любили.
Так и думая о Брунхильде, он двинулся на восток. Ехал быстро.
Можно было, конечно, отправиться на юг, через Эшбахт, а уже оттуда к амбарам и переправиться там через реку. Но на кружной путь времени не оставалось. Совсем. Волков прикидывал, что капитан Фильшнер сейчас на подходе к Малену, а может, уже и в городе, и пишет сейчас письмо графу с просьбой собрать ополчение. Поэтому кавалер торопился. Нога заныла еще вчера в дороге, к утру вроде успокоилась, но опять принялась болеть, стоило только выдвинуться в путь, снова выворачивало колено от быстрой скачки. Волков знал, что это только начало. Уже и шея его не так беспокоила, как нога проклятущая, чем дальше ехал, тем сильнее донимала. Но он не останавливался, пока не добрались до реки. Уже к полудню поглаживания и растирания не помогали, да и много ли разомнешь, коли из седла не вылезаешь? Тяжелая бесконечная судорога сводила и корежила ногу, и бог бы с ней, так она еще доставляла боль. Боль эту терпеть получалось, но не целый же день. Когда ближе к вечеру они подъехали к реке, Волков был бледен как полотно, а его лицо блестело от холодного пота, что выступал не от усталости, а от бесконечной и раздражающей ноющей боли в выворачиваемой судорогой ноге.
Брод, который им указали, оказался непроходимым из-за дождей, пришлось проскакать еще три мили вверх по реке, к мосту, и только там они переправились во Фринланд. Там же, рядом с мостом, был и трактир.
Кавалер улыбался, хоть ему и было тяжело. Очень, очень ему не нравилось то, как выглядели молодые господа, что являлись теперь его выездом. И Максимилиан, и Увалень, и городские господа братья Фейлинги, и даже бравый рыцарь фон Клаузевиц вид имели весьма непарадный. Даже фон Клаузевиц казался уставшим, запыленным и хмурым. Трехдневные скачки нелегко, совсем нелегко им всем давались. И ноги они уже стерли, и седалища, и спины болели, и руки. Волков даже про свою боль позабыл, с удовольствием подмечал, что молодые господа, любому из которых он годится в отцы, его, старика, ни в чем не превосходят. Ему через пять лет уже сорок исполнится, но он им не уступал ни в силе, ни в выносливости. Единственный, кто из них еще оставался бодр, так это сын соседа, Карл Гренер. Это от бедности, наверное Гренеры были бедны, мальчишка рос почти как крестьянин и стал таким же неприхотливым, может, поэтому. А может, пошел в папашу, в вояку. В общем, когда кавалер слезал с лошади, хоть приходилось ему скалить зубы от боли, но вид у него был не самый худший из всех тех, кто заехал в тот вечер в трактир.
Хоть и устал он сильно, но спал плохо, из-за ноги и плохого места для сна. Заказал себе покои над кухней, чтобы не мерзнуть, так еще хуже получилось. Пока тепло было – нога спать не давала, как нога к утру успокоилась, так на кухне что-то жарить стали, не спалось мерзавцам, ни свет ни заря. Весь чад, вся кухонная вонь, вся утренняя ругань у него в покоях была. Особенно донимал злобный повар с визгливым голосом, распекавший поваренка. Кавалер уже подумывал встать да пойти убить урода, но сил не было. Заснул кое-как, а уже вставать скоро.
Седой капитан фон Финк вовсе гостям рад не был. Старый вояка смотрел на Волкова как на источник досады и хлопот. Ему и так было хорошо, а тут под вечер в Эвельрате появляется человек, которого капитан и знать не хочет, весь грязный и пропахший конем, да еще злой и невежливый. И начинает чего-то требовать.
Конечно, капитан знал его, кто ж в верховьях Марты не знал этого господина. Уже заявил этот новый фон Эшбахт о себе. Только и разговоров по всей реке, что о нем, о суматошном. То ярмарку ограбит, то побьет кого. Капитан знал его, и еще в первую встречу этот господин ему не понравился. А тут мало того что сам создает на реке суету, раздор и войну, так теперь еще и его в это дело тащит. Нет, не хотел капитан ни сам в кутерьму лезть, ни людей своих давать.
А фон Эшбахт настаивал, перед носом старого капитана бумагой тряс:
