костюме — ничего писательского. Только что объехал весь Дагестан — и как всегда полон экзотических, никому не известных имен и событий. «Племя такое-то решило купить автомобили в Торгсине — в складчину. Строило дороги три года — и купило 4 машины на золотые и серебряные вещи. Каждый участник получил квитанцию, и теперь кто ни предъявит квитанцию, может в порядке очереди пользоваться машиной». А языков в Дагестане 70. Есть деревня (такая-то: тут он произносит экзотическое имя), которая имеет собственный язык, недоступный ее ближайшим соседям. Слышно в соседнем ауле, как кричит петух, а друг дружки не понимают. Он коллекционер диковин. Кавказ для него — край курьезов, нужных его беллетристике. Купил коня в начале пути, продал его в конце. Я предложил ему пойти со мною в КСУ. — Ну их к черту. Ни разу и одной минуты не бывал в санаториях. Лучше на земле, на бурке. С тоскою говорил о необходимости ехать в Ленинград и впрягаться в литераторскую лямку. Речи, заседания — тоска. Он пишет книгу стихов вперемежку с прозой «Зверинская, 2» — о том доме, где он живет. «Вот незаметно написал 50 листов прозы. Страшно подумать. И сколько плохого!»
Здесь А. Н. Тихонов. Рассказывает о Горьком. Горький не хочет уезжать в Сорренто, а намерен провести зиму в Крыму — в Фо- росе. Ему уже и дом там приготовлен. Работает над «Самгиным». «Самгин» дается Горькому трудно; прежде никогда не бывало, чтобы Горький спрашивал совета у других, а теперь читает «Сам- гина» разным людям и спрашивает совета. Рассказывал Тихонов об Эррио. Французистый француз, у которого язык без костей. На приеме у Литвинова вдруг стал говорить Айви Вальтеровне, как он любит русских женщин и проч., как он на ее месте гордился бы такой родиной как СССР.
— Я и горжусь своей родиной, Англией! — ответила будто бы Айви. Потом Эррио попросил русских папирос — слыхал, что в России очень хороший табак. Ему дал один из наркомов папиросу — made in Germany131 — ни у кого не оказалось русских папирос. Не хочу курить немецких — сказал Эррио. Наконец достали ему махорки. Он курнул два раза — и послал в прихожую за своими — у него в пальто. Очень подружился Эррио с Эфросом. Тихонов у Горького поднес Эррио издания «Academia» — «Манон Леско», «Опасные связи», «Актрису» и т. д. Большинство этих книг под редакцией Эфроса.
Вечером виделся с Буденным.
1933 16/IX. Халатов заболел. Вчера я навестил его. У
него болит бок, грелка на животе. Температура 35° Заговорил сперва о С. Третьякове. Третьяков работал где-то в Северном Кавказе в колхозе, захватил там страшную малярию, припадки которой чуть не убили его. Халатов послал телеграмму в Ростов, распорядился, чтобы в колхоз выехал к Третьякову врач, который доставил Третьякова сюда, в Кисловодск. Патушинскому срочно предложено приготовить для Третьякова палату — и Третьяков у нас. — Потом заговорили о Горьком. Халатов обижен на Горького. «Я ведь, в конце концов, главным образом способствовал сближению Горького с СССР — не только по линии Огиза, но и лично. Познакомился я с Горьким в 1918 году — и сблизился с ним. Побывав у Владимира Ильича в Кремле, он всегда заходил ко мне в Наркомпрод. Мы были по соседству. «Зачем вы пригреваете Роде? Разве вы не знаете, какая это сволочь?» — сказал я Горькому. Горький обиделся, отвернулся. Но вот является к нам Роде с записками от Горького. Мы всегда удовлетворяли его просьбы, но на этот раз они внушили нам сомнения. Очень наглые и ни с чем не совместимые были требования. Мой секретарь заметил, что подписи под записками горьковские, а текст — написан самим Роде. Роде получил от Горького несколько десятков пустых бланков — и сам заполнял их, как вздумается. Пользуясь этими бланками, он получал у нас вагоны муки, которыми нагло спекулировал. Я решил отобрать у него эти бланки. Мы напоили Роде и, когда он был пьян, выкрали у него из портфеля 12 или 15 бланков с подписью Горького… Года через три я вручил их Алексею Максимовичу».
«В 1921 (кажется) году Владимир Ильич послал меня в Берлин к Горькому с собственноручным письмом. К тому времени Горький уже порвал с Роде, но я этого не знал. Роде встретил меня в Штетине — пышно, приготовил мне в вагоне целое отделение и ввел туда двух девчонок, одну немку, одну русскую. Ехавший со мною Шаляпин сказал ему: «Убери этих б. Ты не в ту точку бьешь». Он девчонок убрал, но, привезя меня на Фридрихштрас- се, ввез меня в гостиницу «Russische Hoff»[132], белогвардейское гнездо. А я не знаю, что это за гостиница, останавливаюсь там с письмом Ленина, с кучей конспиративных бумаг. Номер у меня был роскошный, с ванной и уборной, но я так взволновался, что у меня расстроился живот и я сгоряча(!) попал в женскую уборную. Сижу и слышу: женские голоса; а гостиница большая, уборная полная. Я 40 минут ждал — не уйдут ли женщины. Но одни уходят, другие приходят. В конце концов я выскочил, все страшно завизжали, и в результате меня оштрафовали на 200 марок за вторжение в дамскую уборную. Я позвонил в наше посоль- 1933
