30/XII. На другой день попугай, равнодушный, полумертвый, был помещен в коробку и отвезен в Зоосад. Авось он найдет там подругу. Вчера в Гослитиздате видел Сергеева-Ценского. Ф. М. Голо- венченко сообщил ему, что решено не печатать его Избранных сочинений. Он стал кричать: «вы издаете Симоновых и Фадеевых — этих бездарностей с партбилетом (!), я пишу лучше их всех, я написал больше, чем Лев Толстой, Куприн мне и в подметки не годится, Куприн не знал, откуда поговорка: «сухо дерево — завтра пятница», я ему объяснил (назад не пятится), потому что я — художник, не то что ваш поганый Глеб Успенский… я… я… я..» Это было так патетично, эта страстная влюбленность в себя. «Я когда-то гирей мог креститься… Я знаю всю Россию, и Россия меня знает». Шамкающий, глухой, лохматый старик. Я вспомнил его по-цыгански черным, талантливым, милым — сколько вышагали мы с ним по Ленинграду — и к Вяч. Иванову, и к Сологубу, и сколько встречались у Куприных. Его самовлюбленность казалась нам прелестною блажью — и никому не мешала. А теперь его просто жалко: весь мир он заслонил от себя своей личностью, и ничего даже вспомнить не может такого, что не имеет прямого отношения к нему. Его воспоминания о Репине очень характерны: все, что касается Репина, он забыл, перепутал. Обо мне там нет ни единого слова правды — он вообразил, будто я и в самом деле не знал, что 7 цветов радуги дают в соединении белый цвет, между тем как я говорил ему в шутку: «что это у вас снег всегда либо зеленый, либо пунцовый, либо оранжевый, ну хоть бы раз изобразили его белым».
К новому году написал поздравительные письма: Конашеви- чу, Ермольевой и др. Вчера Литгазета потребовала у меня написать 100 строк о самой лучшей и о самой худшей книге 1947 года. Я с увлечением написал о Нечкиной («Грибоедов и декабристы»), снес самолично в редакцию, и оказалось: так как никто другой не написал в подходящем стиле, весь задуманный отдел развалился — и зря я потерял целое утро. Вот даю себе слово уйти в Некрасова и не соблазняться газетной работой. Сколько я истратил души на такую мелочь и чушь! Вчера окончательно выяснилось,
1947 что из 21 тысячи у меня стало 2.100 и опять от меня
ушла машина, которая нужна мне, как хлеб. Квитке я написал такое поздравление:
Если бы не Детиздат, Был бы я теперь богат, И послал бы я друзьям Двадцать тысяч телеграмм, Но меня разорил он до нитки И нанес мне такие убытки, Что приходится, милые Квитки, Поздравлять Вас сегодня в открытке.
1 января. Ночь. Целую ночь — с часу до пяти читал «Трудное время» Слепцова, — прелестная, талантливая вещь — единственная прелестная вещь 60-х годов. Каждый человек не двух измерений, как было принято в тогдашней беллетристике, а трех измерений, и хотя схема шаблонная, но нигде ни одной шаблонной строки. Вот истинный предтеча Чехова.
Так как Детиздат разорил меня, я согласился ежедневно выступать на детских елках, чтобы хоть немного подработать. А мне 66 лет, и я имею право отдохнуть. Боже, как опостылела мне эта скорбная, безысходная жизнь.
10 января. Вчера выступал в Министерстве финансов. Взял Женю.
Показывались фильмы «Телефон», «Краденое солнце», «Бармалей», инсценировались «Муха» и «Федорино горе». Третьего дня купил машину «Москвич».
20 декабря. Был утром у Михалкова по поводу «Госутива»*. Он простужен, хрипит. На стене у него афиша «Проданная невеста» Сметаны, русский текст С.В.Михалкова». Опера уже идет, а он продолжает работать над ее клавиром. Своими стихами он недоволен: с музыкой ничего, а читаешь отдельно, — слабо. Заговорил о своей пьеске «Красный галстук»: «плохая пьеска». Страшно занят: пишет пьесу для МХАТ’а — и большое либретто в стихах. Я пришел к нему с предложением — писать вместе со мною роман о погоде. Прочитал ему первую часть и рассказал содержание. Особенно ему понравилась моя выдумка о том, что изобретатель старик, передавший свое изобретение мальчику, который и осуществляет великое дело старика. Одобрил он и то, чтобы старик пускал змея, живя в провинции – изучая погоду. Покуда я не читал ему своего текста, он отказывался, говоря, что он занят по горло,
1948 но потом увлекся, вскочил на ноги и стал импрови
зировать сюжет. В мою схему он внес следующие
новшества:
Мальчик – не сын ученого, а голодный соседский мальчик, который подружился с ученым (даже отдал ему деньги, которые копил на коньки).
В Корозии действует военное ведомство США.
Остальное было сумбурно и шло вразрез с моими планами, но
талантливость чувствовалась во всем.
В квартире у него немного хламно: в столовой слишком много картин Кончаловского — одна убивает другую, висят, где придется. Костюмы разбросаны. Сам Михалков, как всегда, мил, самобытен, энергичен, талантлив.
