3 марта. Женя, уверявший меня, что он получает в классе то четверки, то пятерки, принес вчера дневник, где оказалось две двойки по географии и замечание. [Середина страницы вырезана. — Е. Ч.]
18 марта. Мы в Узком. Приехали 16-го. Дали нам комнату № 37, «комнату академика Волгина». Большая комната, угловая, в четыре окна. Рядом в 35-й комнате поселился вчера Г. Ф. Александров, который привез с собою целые ящики книг; — вместе с ним приехала целая бригада философов, которые все сообща будут составлять первый том «Русской философии».
Получил прелестное письмо от Е. В. Тарле — сюда, в Узкое, — по поводу Павлика Бунина, которого я направил к нему с рекомендательной запиской. Павлик одержим Наполеоном, рисует его и всех его маршалов десятки раз, сделал не меньше тысячи эскизов — и возмечтал о себе, что он может иллюстрировать книгу Тарле «Наполеон».
9 мая. Воскресенье24. Переехали в Переделкино.
1949 Чудесный жаркий день. Хожу без пальто, в но
вом сером костюме. Сегодня Виктор Петрович Дорофеев, редактор Гослитиздата, — человек, как он любит выражаться, «несгибаемый» — протирает с песком мою несчастную статейку «Пушкин и Некрасов». Начало его переработки я видел — боже мой! — «широкий читатель», «Анненков размазывал», «острая борьба», «жгучая ненависть». Это умный и въедливый, но совершенно безвкусный, воспитанный самой последней эпохой молодой человек — отлично вооруженный для роли сурового цензора, темпераментный, упрямый, фанатик. Читая вашу статью, он очень эмоционально относится к каждой строке и либо ненавидит то, что написано на данной странице, либо любит до страсти. Мне он нравится, и я любовался бы им, если бы дело не касалось меня. Моих мыслей мне не жалко — ибо всякому читателю ясно, в чем дело, но мне очень жаль моего «слога», от которого ни пера не осталось. Если бы не болезнь М. Б. и не нужда в деньгах, ни за что не согласился бы я на такую «обработку» статьи.
10/V. Понедельник. От 3х до 8ми, ровно 5 часов, мы с Дорофеевым спорили, ругались по поводу каждой строки, и я уступал, уступал, уступал. Дело происходило в Гослитиздате. Я вызвал туда Лидию Филипповну с машинкой… Она тотчас же переписывала все переделки. В наших спорах принимал участие Черемин; совсем молодой человек с лицом младенца, очень толковый и сведущий — в своей специальности. Двое против одного. За столом безучастно сидел Сергиевский И. В. — и криво улыбался. Он утомлен. Сгорбившись, целый день правил какую-то рукопись — вот так: на одной странице оставит одну строку, на другой две, а остальное черкает, черкает, черкает. Сбоку сидят еще три женщины: сестра Вяч. Полонского — Клавдия Павловна, рыжая Фелицата Александровна и безвестная, бессловесная дева: за исключением Клавдии Павловны, все они с утра до вечера перекраивают чужие рукописи на свой лад, с тем чтобы никакой авторской индивидуальности не осталось, не осталось никаких личных мнений, своих чувств и т. д. Все, что выходит из этой мастерской, — совершенно однородно по мыслям, по стилю, по идейной направленности.
11.V. Вторник. Холодная погода. Тучи. Боюсь, что М. Б. простудится.
18/V 1949. 4 часа утра. Прелестное утро. Птицы заливаются вовсю. Перед балконом у меня две вишни в полном цвету. Зелень кругом такой огненной яркости, какой я еще никогда не видал.
«Молчит сомнительно восток», но уже предчувству- 1949
ется «всемирный благовест лучей»*. А в душе у меня смутно и тяжко. Статья моя «Пушкин и Некрасов» — сверстана. Два дня я просидел в типографии, оберегая ее от дальнейших искажений, но все же она так искажена, что мне больно держать ее в руках. [Вырвана страница. — Е. Ч.]
А я вот уже несколько дней охвачен, как пожаром, книгой Филдинга «Tom Jones». У меня есть английское собр. сочинений Fielding’a (1824) — и я никогда не читал ее. Вспоминаю, как упивался этими книгами покойный Лева Лунц, но я почему-то не внял его призывам. И теперь случайно взял один томик — и очумел от восторга. Казалось бы, какое мне дело, будет ли обладать высокодевственной Софьей разгильдяй и повеса Джон, — но три дня я по воле автора только и хотел, чтобы это случилось. Всякая помеха, встречавшаяся Джоном на пути к этому блаженству, встречалась мною с такой досадой, как личная неприятность, и порою я даже откладывал книгу — и весь слащавый конец книги, когда всем положительным героям стало хорошо, а всем отрицательным — плохо, доставил мне горячую радость. Может быть, мы, старые и очень несчастные люди, обманутые и ограбленные жизнью, так любим счастливые развязки в книгах, что развязки их собственной биографии так жестоки, так плачевны и трагичны.
14 июня. Был врач из туберкулезно-костного санатория — Дмитрий Федорович. Констатировал, что М. Б-не хуже.
