16/VI. Катаевы недавно вернулись из Сочи. Они были там в санатории «Правда». Я видел Валентина Петровча на другой день утром (он подошел к моему забору: я возился с малиной), он с восхищением рассказывал о пассажирском самолете, на котором он приехал с семьей: в десять часов утра они были в Сочи, а в 5 час. вечера без посадки в промежуточных пунктах очутились в Переделкине! Уверяет, что полет на луну — уже пустяковое дело. Четкость работы — изумительная. Ни секунды опоздания, чувство полной безопасности. Про Сочи говорит, что это та же Одесса.
«Мы зашли по ошибке в чужой санаторий. Выбежала дюжая баба растопырила руки — загородила дорогу:
— А ну вертайтесь!»
Кроме Катаева из соседей я видел Леонова: он был у меня два раза, мы гуляли с ним, я был у него — он показывал мне свои орхидеи (с кактусами он расстался, отдал в Ботанический сад) — свою оранжерею, свои сирени, яблони, груши и т. д., и т. д., и т. д. Разговоры его по-прежнему монологи — о Боге, о России, о своем
1949 детстве, об астрономии, об Эйнштейне, Достоев
ском, законах относительности и пр. Из его великолепного сада я как-то случайно зашел на дачу И. Т. Спирина — и изумился контрасту: дикая трава без дорожек, лесные кусты — за сплошным высоким забором, и вдали — одноэтажный нелепейший дом, приземистый, длинный, с выкрутасами. Все это кричало о том, что жена Ивана Тимофеевича больна, что присматривать за этим «садом» некому. Симона Борисовна, действительно, очень больна. Дочь Ивана Тимофеевича за сыном мужа Рины Зеленой. Я знал этого сына в Ташкенте школьником. Сад вокруг дома — наивен и трогателен: Иван Тимофеевич прямо в дерн сажал гладиолусы, флоксы, лилии… Идешь по траве, он кричит: «не раздавите цветок!» А цветка и не видно. Сам он бесконечно мил, прост, искренне подавлен болезнью жены, утомлен работой — мне хотелось помочь ему в его садоводстве. Я привел к нему Леонова. Леонов сразу сказал: «Все ваши насаждения пропали, дело гиблое. Цветы нельзя сажать вдоль забора, для этого есть кусты». (Окна кабинета Ивана Тимофеевича упираются прямо в забор — и он захотел у самого забора посадить цветы, хотя там никакого солнца.) Леонов забраковал все, и этим несказанно огорчил И. Т.
У меня дела плоховатые. «Знамя» взяло было мою статейку «Пушкин и Некрасов»*, хотя я предупредил их, что статейка войдет в состав брошюры. Они сказали, что это им не помешает. Теперь они заявляют: «ведь вышла брошюра!»
Корректур II тома «Библиотеки поэта» все еще нет.
Книга о Некрасове не пишется.
Тянет писать детскую сказку, но… Меня сковывает воспоминание о судьбе «Бибигона».
Погода пестрая. То тучи, то солнце. Холодно. Жене куплен новый велосипед. М. б., из-за этого он стал очень неплохо заниматься английским.
Я все читаю Филдинга. Кончаю «Johnatan Wild»[25] — очень мучительная книга, ясно доказывающая низменность и гнусность «человеческой комедии». За исключением простонародия, все прочие персонажи говорят у Филдинга книжным языком, в фабуле много натяжек, но общая концепция необыкновенно реалистична, верна, рассуждения автора остроумны и мудры, увлекательность сюжета колоссальна. После «Johnatan’a Wild’a» принялся за «Jozeph’a Andrews’a»[26] — и тоже читаю взасос. А Шеридан, коего я прочел три томика, мне не понравился. Очень поверхностно, и
весь он, бедняга, в великосветском фешенебельном кругу, и для него не существует другого.
29 июня. Страшный туман. Трое суток шел свирепый дождь, не переставая. Дороги размыты. Обычную нашу дорогу до шоссе починяют, она закрыта на ремонт, нужно ехать по гнусным проселкам, где что ни шаг, то колдобина. Машина загрязала буквально по шею. Геннадий Матвеевич делал чудеса. По дороге не редкость — застрявшая в глиняной каше машина.
Люша получила золотую медаль. Все экзамены сдала на пять. К моей радости примешивается горькая грусть: вот поколение, которому я совершенно не нужен, которое знать не знает того, чему я всю жизнь служил, не знает меня, моих увлечений и поисков. И нужно сказать: поколение крепкое, богатое новыми силами. С Люшей мне даже не о чем говорить, до того она чужая. Еще чужее Тата, Гуля. «И наши внуки в добрый час из мира вытеснят и нас»*. И они правы, но каковы будут их внуки, не представит себе даже величайший мудрец.
3 июля. Воскресенье. Встретил на задворках Переделкина — невдалеке от стандартного дома А. А. Фадеева. Он только что вернулся из Барвихи — напился — и теперь бредет домой в сопровождении В. И. Язвицкого. Боюсь, что у него начался запой. Он обнял меня, и я обрадовался ему как родному. «А Еголин — скотина!» — сказал он мне ни с того, ни с сего.
