10 июля. Дожди почти непрерывные. Третьего дня был у Спирина. Он сумрачен, весь налитой горем, взял меня под руку, повел меня по саду, и на вопрос мой о здоровьи Симоны Борисовны ответил четко и внятно: «Симона умерла третьего дня в таком часу. Не нужно, чтобы слышала прислуга. Нужно скрыть от Дениса!» И тут же с наигранным весельем обратился к Денису, который промчался на велосипеде: «Здорово, ха-ха-ха! Молодец!» Никакой позы, спокойствие страшное. Сообщил мне по секрету, что ему дано задание организовать полет на Южный полюс! Ну куда я теперь полечу? ничего я теперь не умею. Нет, я должен остаться с Денисом. Стал угощать чаем, мы просидели с ним часа два, рассказывал о Папанине (как тот организовал ему охоту на медведя) и снова о Симоне Борисовне. Несмотря на все свои [вырвана страница. – Е. Ч.]
„.Я читал Черемину в Гослитиздате отрывки из своей «Лаборатории Некрасова». В общем как будто одобрил, но в тысяче мелочей — не согласен.
28 февраля. Корплю над «Эзоповым языком». Вчера сдал окончательно Однотомник со всеми примечаниями. Обещают позвонить из Узкого.
8 марта. У меня рождается правнучка (или правнук). Утром оказалось, что родилась девочка. Женя так огорчился, что даже (на минуту!) заплакал.
11 марта. Утром наконец-то закончил главу «Некрасов и фольклор», над которой бился столько времени — и как будто не напрасно. Горе мое в том, что в своих комментариях к «Кому на Руси жить хорошо» я изложил столько мыслей, намеченных для этой книги, очень сильно спрессованных, мысли эти стали общим достоянием, что глава на ту же тему в моей книге в значительной мере утратила свою новизну.
Был у милого С. А. Макашина на его пирушке по случаю Сталинской премии. Были: Илья Зильберштейн, Лаврецкий, Бычков, Котов, Андроников с женой, Заславский, Поляков («Белин- сковед»), Бродский, Еголин, Храпченко, Гудзий и другие столпы литературоведения. Еголин верно отметил, что здесь были щед- риноведы, толстоведы, некрасоведы, лермонтоведы, белинскове- ды и т. д. Пили за Щедрина, за «Современник», за многих присутствующих. Мне очень захотелось сказать речь — задушевную, длинную — о колоссальной работе, которую проделал юбиляр в «Литнаследстве», о нем как об идеальном редакторе, о его величайшей победе над болезнью жены, словом, о тысяче разных вещей, но я вспомнил, что я уже не прежний Чуковский, что я «битый Чуковский», что теперь не время задушевных речей, и поскорее убежал от соблазна. Спал часа три, не больше, встал в 6-го и сейчас же пошел голосовать. Подошел к агитпункту в 1/2 6-го и увидел огромную очередь. Причем каждый вновь приходивший говорил:
— А я-то думал, что я буду первым. 1950
Придя, стал писать письма: Розмирович (о двух слабеньких стихотворениях Горького), к Исаковскому (благодарность за книгу стихов), нужно навестить Благинину, Квитко, собрать материалы для дальнейших глав о Некрасове.
20 марта. Гулял с Макашиным и Ерусалимским. Ерусалим- ский говорил об акад. Ротштейне, написавшем блестящую книгу по истории дипломатии (70 печатных листов), которая уже 13 лет не может выйти в свет. Он говорил, что Ротштейн начал свою литературную работу у Павленкова (под псевдонимом Орлова) в «Жизни замечательных людей», что Ротштейн видел еще Энгельса (слышал его выступления), что у него есть дивная работа о владычестве англичан в Египте, написанная по-английски.
26 марта. Ерусалимский рассказывал мне о взятии Берлина, которого он был очевидцем. Его встреча со столяром (то есть: хозяином мебельной фабрики), который сказал ему, что Гитлер сделал только две ошибки: изгнал евреев и пошел на Россию войной. «Евреев надо было оставить, они привлекли бы американский капитал, а с большевиками можно бы справиться другими путями». «Столяр» просил Ерусалимскго, чтобы он [пропуск в оригинале. – Е. Ч.]
Посещаю В. А. Веснина. Говорят, у него совсем нет печени. Стоит ему выпить стакан чаю, и через 40 минут начинаются невыносимые боли. Одухотворен. Вспоминает, как в сталинском комитете он вступался за Сарьяна, как на каком-то собрании отстаивал мои сказки (против Лебедева-Полянского). Похож на Дон Кихота, глаза яркие.
1950 Вот и 10 апреля. Завтра уезжать. Погода изуми
тельная. Каждый день на балконе, залитом солнцем. За весь месяц было два дня тумана, да один день пасмурный и дождливый.
На другом конце террасы сидит Макашин, работающий без передышки с утра до вечера. В кругленькой шапочке, в пальто с серым воротником, он сидит за столиком и редактирует 2-й том Белинского и… сочинения академика Лебедева-Полянского. Академик был маргариновый. Собраны все его «труды» — и все они так беспомощны, так элементарны, что, по словам Макашина, — выбирать не из чего.
Пора идти обедать — сегодня последний день. Завтра — Москва. На старости лет я оказался нищим, у меня нет ни копейки. Машина и Переделкино выпивают у меня всю кровь. Завтра придется начать добывать себе средства — на 69 году труженической жизни. Но —
Хоть солдатам тяжело, Между прочим ничего!
апреля. Впрочем, есть и такой вариант:
Хочь солдатам ничего, Между прочим чижало.
